Глава 14. Альберт

Глава 14. Альберт

“Кстати, вот ещё в чём я могу тебя точно удивить.”

Все эти дни вдали от неё он прокручивал в голове тот проклятый вечер. Вовку, подставившего его самым подлым способом. И самое отвратительное — даже не сама провокация, на которую он глупо поддался, применив силу, хотя опять же, первым не нападал. А то, как повёл себя брат. Действовал не напрямую, хитро, сознательно выставив себя жертвой. Альберт никак не ожидал этого, ведь подобное случалось впервые. С детства из-за бабки с дедом они общались мало, те считали его недостойной компанией для Вовочки. Эти слова «байстрюк», «незаконнорожденный» всегда говорила бабка Серафима Петровна. Да и общих интересов у них тоже было мало. Как большинство дворовых мальчишек, Альберт лазил по заброшкам, деревьям, гаражам, курить попробовал лет в десять. Вовка наоборот — домашний, чистый, весь такой правильный, накормленный. О чём им общаться, когда даже круг друзей разный? Учились они всю началку и часть средней в разных школах. Все довольны, счастливы. Пока Вовка не съездил к матери на родину, откуда вернулся сам не свой. Оттуда начались странности. Любовь к старым вещам была известна ещё с раннего детства, но именно в тот период превратилась в помешательство. Он не выходил из комнаты, сидел один за закрытыми шторами, разговаривал сам с собой. Бабка забила тревогу, обратилась к специалистам. Тихо. Без шума. По старым связям. Лечение на несколько месяцев, перевод в другую школу, в шестой «А», школа № 3. Тем более будет не один, с братом. Ага, тут они вспомнили про второго внука. Смешно! Между ними не было неприязни. Да, не близки, да одноклассники, хоть и по крови родственники. Вовку приняли новые одноклассники, хоть тот и был со своими странностями, зато живой, зато общительный. В девятом классе Альберту стало совсем не до брата, у него имелась своя жизнь. Работа, дом, позже серьёзные прогулы в школе. Тогда-то и случилась Лида Седакова.

Сколько прошло времени с момента поцелуя, не знали оба. После они стояли молча, безотрывно с улыбками любуясь друг другом. Он видел каждую отражающуюся на её лице эмоцию: сомнение, борьбу, нерешительность. Несколько шумных вздохов, а затем она затараторила так, что Романовский понял: никогда её не отпустит.

— Прости меня. Не знаю, что между вами произошло, хочу сказать одно: чтобы там ни было, я верю тебе. Верю, ты бы никогда не ударил просто так. Верю, ты бы никогда не стал говорить обо мне плохо. С Вовой у меня ничего нет. Мы просто друзья.

Аня говорила торопливо, трясясь от волнения, и напоминала осиновый лист, а он как дурак не мог оторвать от неё восхищённого взгляда. До чего же особенной была Аня! От её слов на душе становилось в разы легче. Задышалось свободней, будто освободили от оков. Она здесь, значит он был ей не безразличен.

— Ты удивительная, — сказал Альберт. — И, кажется, я готов слушать тебя бесконечно.

Она опешила, широко распахнула свои в этот момент сапфировые глаза, и мир вокруг приобрёл ценный смысл.

— Ты больше не злишься на меня?

— Я никогда не злился. Скорее на себя, за то, что не сдержался.

— Вы теперь не разговариваете? — обеспокоенно спросила Аня. — Это всё из-за меня.

— Нет. Просто с Вовкой не просто, но ты не должна переживать. Оставь это нам. Мы сами разберёмся.

Романовский не отпускал Аню из своих объятий, прижимая к себе крепко. Он тоже скучал по ней. Думал не переставая, видел во снах, даже наяву пару раз спутал других девушек с ней. В школу не ходил, потому что боялся не выдержать ещё раз тот испуганный взгляд. Вспоминал тот момент, и сердце буквально разрывалось на части. А когда пришёл к выводу: так больше продолжаться не может, иначе и мать узнает о прогулах, к ней на работу явилась классная руководительница с вопросом, почему он не появляется в школе. Альберт какое-то время отмалчивался, затем спокойно заверил, что всё под контролем. Их отношения с матерью строились на доверии; Екатерина Ивановна уважала любое решение сына, не нарушала личные границы, но с одним лишь условием: никаких поспешных и тем более необдуманных решений, только хорошо взвешенные. Так было и в этот раз. Мать позвонила классной и сказала, что он приболел.

— Ал! Ты тачку мыть собираешься? Клиент как бы ждёт.

— Уже бегу! — крикнул в ответ. — Я должен идти.

Отпускать Аню не хотелось. Хотелось до безумия схватить её в охапку и уйти с ней.

— Увидимся в понедельник? — смущённая, с раскрасневшимся лицом спросила девушка. Впереди было целых два выходных. И впервые Альберт пожалел, что завтра не надо в школу.

— Слишком долго. Я заканчиваю в девять.

— Моя тётя сегодня на смене в больнице.

— Я буду, — пообещал Альберт, чмокнув девушку в губы.

— Я буду ждать.

Они попрощались, и у каждого на душе было солнце.

Остаток дня тянулся неторопливо. Поздняя осень — сезон грязных автомобилей. Очередь не заканчивалась, только увеличивалась. Вместо трёх работали два бокса. Работа неблагодарная, тяжёлая, и платили так себе, но всяко лучше, чем промоутером. Там скучно, и люди попадаются не в настроении, хамят. Только одна мысль об Ане помогла скрасить рабочую смену. Получается, они теперь вместе? Получается, у него есть девушка? Да… И он теперь занят. Альберт никогда не планировал заводить отношения, тем более серьёзные, ведь чувства — это не про него. Любовь — слабость, она мешает в достижении цели. С ней ты уязвим, и она сбивает с пути. Но что делать, если уже попался? Так он считал до встречи с ней. Сейчас понимал: все проблемы в голове. С Аней он наоборот станет сильнее. Потому что он любит, потому что он счастлив впервые, как никогда за свои семнадцать лет!

— Ал, деваха твоя, что ли? — спросил напарник Андрюха — худощавый, с огромными глазищами, долговязый парень. Лицо его выглядело подуставшим от очередного запоя, вышел только вчера. Всю неделю Романовский впахивал за двоих.

— Следи за языком, — рявкнул Альберт. — Она моя девушка.

Произнеся вслух «моя девушка», он почувствовал, как в груди разлилось что-то тёплое, плотное, похожее на сладкую нугу.

— Оу, извиняйте, — загоготал напарник. — Просто хотел сказать, что она настоящая красотка. Таких я ещё не видел.

Альберту хотелось добавить: и не увидишь, потому что Одетта единственная на всём белом свете. Но радость тут же омрачилась мыслью о брате. Вспомнились слова Вовки: «Анечка единственная в своём роде. Таких больше нет». Настроение упало. С того момента они не виделись, тем более не общались. После драки бабка звонила матери на стационарный телефон, что стоял в комнате у соседки Таисии Прокофьевны, чтобы отругать его. Звонить она могла исключительно в крайних случаях. Видимо, по её мнению, это был как раз такой. К счастью, мать, зная её характер, бросила трубку, только вот вопросов ему самому избежать не удалось. Пришлось объяснять без подробностей. Мать покачала головой, посоветовав пока держаться подальше от брата. Судя по всему, у того намечалось обострение. Про какое конкретно Альберт мог лишь догадываться.

— Сынок, с ним сейчас нельзя напрямую. Это бессмысленно.

Он понимал, всё равно продолжал злиться на Вовку за оскорбления, что коснулись матери. Ладно бы он сам — всё выдержит, стерпит. Плевать. Мать — святое. Трогать нельзя.

Несмотря на все аргументы, считал, поговорить они обязаны: с глазу на глаз, по-мужски. По сути, никакого увода не было. Всё честно. Никто никого не заставлял и не принуждал. Никто не виноват в том, что оба брата втюрились в одну девушку. Будь они во времена дуэлей, скорее всего решали бы, с кем останется Анечка, стреляясь. Но на дворе двадцать первый век. Выбор был за ней. Вовке придётся это принять.

С трудом дождавшись конца рабочей смены, Альберт быстро сбегал домой, принял душ, переоделся, чмокнул мать в щёку, предупредив о возможном позднем возвращении. По дороге зашёл в придомовой магазин и купил колбасы, сыра, хлеба, масла, молока и бананов. Потратил всю отложенную про запас наличку. С радостью. Для неё он заработает ещё. Почему-то от этой мысли настроение взлетело до небес. Аня рассказывала о скупости своей тётки, экономившей на элементарных продуктах. Её племянница, выросшая с младенчества в роскоши, просто не могла питаться одними крупами.

Романовский влетел на третий этаж около одиннадцати вечера. Ему открыли сразу, как только кулак коснулся деревянной двери.

Ждала.

— Привет, — произнёс радостно он, протянув ей чёрный пакет из магазина. — Это тебе.

Он нервничал. Впервые с девушкой не знал, как себя вести. Бывал несколько раз дома у Натки, в её комнате. Не только у неё. Так, ладно. О чём он вообще, идиот?!

— Привет, — смущённо ответила Аня. Стояла и улыбалась, краснея, искренне, задорно. В ногах замаячили две кошки: чёрно-белая и разноцветная. — Проходи.

Точно ждала.

— Надеюсь, ты такое любишь.

— Что это? — в сам пакет не заглядывала, стеснялась, но в глазах читалось любопытство.

— Еда.

— Я обожаю сыр. Спасибо, — последнее слово сказала так, будто он только что подарил ей огромный букет цветов.

Ещё одно неотложное обещание. Цветы… Какие она любила, не знал, мог лишь предположить — жгучие розы. Они красивые и неприступные. Роза — благородный цветок.

Переступив порог, Альберт поморщился от запаха кошачьего лотка.

— Знаю, о чём ты думаешь. Но чтобы я ни делала, запах успел въесться в линолеум. Тёте Тане нормально. Говорит, нет никакого запаха, — пожала плечами девушка.

На ней были спортивные штаны и розовая футболка с нарисованным плюшевым мишкой. Волосы убраны в высокую шишку, открывая вид на тонкую бархатную шею.

— Тётя Таня не знает, что я тебя позвала, — робко произнесла девушка. — Мы ведь не будем шуметь?

— Шуметь не будем, не целоваться не обещаю, — подмигнул ей Альберт.

Он привлёк её к себе и поцеловал. От неё пахло фруктовым шампунем и сладкими цветочными духами. На поцелуй Анечка ответила сразу. Неумело, стеснительно, и так волнительно. Она давала ему право руководить. Они целовались долго, поставив на стоп этот мир. А потом она взяла его за руку и повела в свою комнату. Губы горели от поцелуя, но хотелось ещё. Их сердца, стучавшие слишком громко, отдавали точными ударами в висках.

Впереди у них была вся ночь.

Оказавшись на пороге комнаты своей девушки, Романовский оцепенел. Комната Ани оказалась небольшой и напоминала кладовку. Тёмного цвета обои, шторы — точнее, одно от них название, серые пыльные тряпки на окнах, деревянная кровать, стопка древних книг в углу, посуда доисторического происхождения и мебель со времён динозавров, и даже паутина в углу возле кровати. Он, конечно, не видел другие комнаты, только коридор, однако что-то подсказывало: эта была самой ужасной. Ещё хуже, чем в его коммуналке. Единственное напоминание о том, что она является жилой — Анины вещи, включая чемодан. Альберт не то чтобы удивился, он пребывал в полном недоумении! Злился на тётку, на родителей, позволивших ей жить в собачьих условиях. Сердце его сжалось от несправедливости.

— Ты здесь живёшь?

Вопрос скорее риторический. Он ведь должен был что-нибудь сказать?

— Да.

— Я бы хотел сказать «мило», только это будет неправда. Чьи это вещи? Точнее сказать, хлам?

— Покойной матери моей тёти. Она сказала, я могу их выбросить. Часть я вынесла на мусорку, часть оставила тут. Когда я сюда приехала, было намного хуже, — призналась Аня.

— Спорим, мать твоей тётки потомок Плюшкина?

Аня рассмеялась, но согласилась.

Он не позволит ей жить в таких условиях! Ни за что! Забыв обо всём, твёрдо сказал:

— Одетта, так нельзя. Если тётка дала благословение избавиться от этого, тогда давай так и поступим.

Возражений Альберт не принимал, поэтому следующие два часа он бегал с пакетами на мусорку, пока Аня подметала и вытирала пыль. Через час комната стала настоящей — светлой и даже вполне обжитой, несмотря на рваные обои.

— Ого, — восхитилась Аня, лучась от радости. — Теперь комната на самом деле напоминает комнату.

— Не за что, — довольно отмахнулся парень. — Кстати, надо бы ещё паутину убрать.

Схватив веник с пола, Романовский было замахнулся, как Аня вовремя остановила его.

— Пожалуйста, не надо. Это мой хороший сосед — паук-тенётник.

— Не понял?

— Такой вид пауков.

— Это я понял. Паук тебе в комнате зачем? Разве не боишься их?

— Не боюсь. А чего бояться? — удивилась Аня. — Пауки пользу приносят.

— Офигеть! Аня, ты не перестаёшь меня удивлять!

— То ли ещё будет, — хихикнула Аня.

Тут предательски заурчал её желудок.

— Чай? — спросил Альберт. — С бутербродами.

— Идём. Кстати, вот ещё в чём я могу тебя точно удивить.

Аня не солгала. К его ещё одному изумлению, хозяйкой она оказалась никакой. Всё, что она умела — налить кипятка в чашку с пакетиком чая, который, кажется, уже был в использовании судя по высохшей бумаге ещё утром. В остальном: нарезать хлеб на аккуратные ломтики, колбасу, сыр и масло — имело полный провал. Не умела правильно держать нож. Чтобы не остаться голодными, Романовский взял всё в свои руки, наглядно показывая, как нужно резать.

— В следующий раз я буду делать бутерброды.

— Только под моим руководством.

— Только под ним, — ласково согласилась Аня.

После сытного ужина они засели в комнате девушки на полу. Пол, кстати, удалось отмыть от налипшей грязи с третьего раза, пришлось правда потереть тряпкой и хозяйственным мылом. Романовский показал, как нужно. Кошкам вход сюда категорически запретили. Хвостатые не особо расстроились, их пришлось подкупить кошачьим кормом и ломтиками колбасы. Наевшись досыта, они заняли свои любимые места на кровати хозяйки.

Аня показала Альберту свой плеер с дисками любимых исполнителей. Они слушали в наушниках, сидя на её кровати, и в такт покачивали головами. Потом книги, часть которых она прихватила с собой. Это была классика сестёр Бронте, Оскара Уайльда и одна, её любимая — Франсуазы Саган «Смутная улыбка».

— Если у меня родится дочь, я назову её в честь героини этого романа, — призналась Аня, листая Франсуазу Саган. — Доминика, коротко Ника.

— Почему Доминика? А не, например, в честь сестёр Бронте? Эмили или как там ещё двоих звали?

Альберт не был силён в литературе, однако азы знал. Раньше они с матерью в свободное время ходили в городскую библиотеку, особенно стали завсегдатаями, когда туда устроилась мамина одноклассница. До того как его настиг переходный возраст, по несколько часов проводил в читальном зале.

— Шарлотта и Энн.

— Точно.

— Ну, во-первых, их имена мне не нравятся. Во-вторых, Доминика звучит очень красиво. В-третьих, сама героиня романа очень глубокая личность. Красива снаружи и опасна внутри. Она сильная, умная, смелая, знает, чего хочет от жизни, несмотря на свой молодой возраст. И ей плевать на мнение окружающих. У неё есть своё.

— И она так напоминает тебе саму себя, — догадался Альберт, переплетая их пальцы рук.

— Вряд ли, — вздохнула Аня, — но я бы очень хотела быть на неё похожа. Если не я, то по крайней мере моя дочь.

— Доминика больше иностранное, чем русское. У нас есть созвучное — Вероника.

— Нет, Доминика красивее. Звучит ярче.

— Я понял, — рассмеялся Альберт. — Обещаю, что нашу дочь будут звать Доминика.

Аня открыла рот, застыла и, кажется, вовсе перестала дышать.

— Ты ведь не думаешь, что я с тобой просто дружить собираюсь? — усмехаясь, спросил он, проведя пальцами сквозь локон её шелковистых прядей.

— Нет, просто дети… это ведь рано, — замотала головой она. — Про имя я просто сказала. Мысли вслух.

— Не сейчас, конечно. Нужно встать на ноги. Всё потом обязательно будет. Сначала бизнес, свой. Не на кого-то.

Он мог сказать это только ей. Зная, что его секрет останется здесь, среди облезлых обоев. Да, он много времени сначала вынашивал, потом лелеял план о будущем собственном деле. Сначала он должен обеспечить мать, чтобы ей не пришлось больше никогда работать. Купить дом или квартиру — ей решать. Затем он женится, и у него будут дети. Он хочет минимум двоих: мальчика и девочку.

— Разве ты никогда не думала о своей семье?

— Думала. Семья, дети, но сперва выучиться: школа, университет.

— Обязательно.

Они проговорили всю ночь, а под утро, когда будильник прозвенел в семь, Альберт засобирался домой.

Сонная Одетта проводила его до двери, пожелав доброго утра. Перепрыгивая через две ступеньки, Романовский, довольный словно объевшийся жирной сметаны кот, напевал себе под нос мелодию, услышанную по радио на кухне. Уже выходя из подъезда, он заметил знакомую фигуру — Вовку. Тот стоял около крыльца и, переминаясь с ноги на ногу, поглядывал наверх в сторону окон.

Суббота. Школы нет. Вовка тут.

— Ты чего тут делаешь? — первым спросил Альберт.

Вовка выглядел небрежно: демисезонная куртка, слишком холодная для такой погоды, была застёгнута криво, будто брат одевался впопыхах. Но сегодня выходной. Торопиться было некуда. Сам взгляд: блуждающий, тревожный.

— А ты? У неё? Всю ночь? — невнятно спросил, весь напряжённый.

— С чего ты взял?

— Я видел! Они сказали!

— Кто?

— Сказали, ты специально это делаешь! Хочешь отомстить мне!

— Ты несёшь хрень.

— Анечка МЕНЯ любит! Она МОЯ! — его всего трясло от злости. — Я первый её заметил! Первый!

— Аня — не вещь, чтобы её бронировать.

— Байстрюк! Всё подстроил! — презрительно крикнул Вовка. От когда-то жизнерадостного брата не осталось и следа. — Ты мне завидуешь! Всегда завидовал! Бабуля с дедулей с рождения любили меня больше, моего отца, нашу семью. А твоя мамаша нагуляла тебя от женатого! Ты позор семьи! — истерично верещал Вовка. — Я всё расскажу Анечке. Она меня поймёт.

Когда дело касалось матери, Альберт терял контроль, но в этот раз одному Богу известно, сколько усилий стоило, чтобы не дать Вовке по морде.

— Угомонись, — сквозь зубы процедил Альберт. — Сам не знаешь, о чём говоришь. Я хотел поговорить по-мужски. Надеялся, поймёшь, но вижу — ни фига!

— Такие, как ты, в обществе — мусор. Я открою Анечке глаза!

Скалясь, сказал Вовка и, попятившись, пошёл в направлении, откуда появился. Альберт смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри что-то необратимо ломается. Они больше никогда не будут прежними.