Берег реки в предвечернем свете был пустынным и тихим. Вода, темная и холодная, лениво катила свои волны, будто и не было здесь вчерашней трагедии. Я стояла, вглядываясь в противоположный берег.

Вдалеке, на пригорке, виднелись крыши: слишком крупные и основательные для деревенских хат. Скорее всего, поместье.

Мои ноги сами понесли меня к мосту. Невысокому, каменному, зловеще узкому и без всяких перил. Чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось что-то в груди. Это была не моя память, а память тела. Память Анны. Оно помнило этот путь, помнило что-то еще…леденящий страх, подступающий к горлу.

Я ступила на грубые, неровные камни моста. Ветер здесь был сильнее, он свистел в ушах навязчивым, тревожным посвистом. Середина. Я остановилась, обернулась. Спину вдруг пронзил ледяной холод, хотя день был не таким уж морозным. Плечи сами собой сгорбились, руки инстинктивно прижались к груди в знакомой, защитной позе. Здесь. Именно здесь это и произошло.

Я почти побежала, сбегая с моста на другую сторону, жадно глотая воздух, чтобы избавиться от давящего чувства. И тут мой взгляд упал на придорожную канаву. В ней, зацепившись за колючий куст, лежала помятая плетеная корзина. А рядом темный комок ткани. Платье. И накидка.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я медленно, будто боясь спугнуть призрак, подошла и наклонилась. Пальцы сами потянулись к мокрой, грязной шерсти платья.

И мир перевернулся.

Ледяной шок. Вода обжигает кожу, заливает рот и нос. Я барахтаюсь у самого берега, цепляясь за скользкие корни. Не удержалась. Рухнула в воду, пока прутья нарезала. Кашель. Дрожь. Нужно выбраться. Тяжесть. Мокрое шерстяное платье тянет ко дну. Пальцы закоченели, не слушаются. С трудом отстегиваю пряжку, сбрасываю с себя мокрую тюрьму. Остается только легкая рубаха, но и она мгновенно промокает насквозь. Холодно. До костей. Нужно бежать. Быстрее. Сворачиваю платье и накидку, засовываю в корзину поверх прутьев. Бегу по тропинке к мосту. Ноги подкашиваются.

Темно. На мосту темно и страшно. И тут... грохот. Оглушительный, нарастающий грохот копыт и колес. Свет. Два ослепительных глаза вырастают из темноты, бьют по глазам. Хрип лошадей. Чей-то дикий крик: «С дороги, черт возьми!». Визг кнута, рассекающий воздух у самого уха. Испуг. Чистый, животный испуг. Сердце выскакивает из груди. Корзина выпадает из ослабевших пальцев. Шаг назад. Пустота. Падение. Ледяная тьма...

Я отшатнулась, отпустив платье, и сделала судорожный, хриплый вдох, будто только что вынырнула из ледяной пучины. Грудь вздымалась, по коже бежали мурашки. Я снова была здесь, на твердой земле, но в памяти еще звенел тот чужой крик и визг колес.

— Так вот что произошло... — прошептала я, обнимая себя за плечи, пытаясь согреться. — Тебя едва не убили кони. Тебя напугали до смерти. Ты даже не собиралась умирать, как посчитал тот рыбак... Бедная, бедная моя Анна...

Танец случайностей и жестокости, стоивший жизни одной девушке и подаривший ее тело другой. Загадка самого момента обмена душами так и оставалась неразрешимой. Может, это был шок? Или что-то большее?

Я вытерла лицо и принялась за дело. Нечего добру пропадать. Аккуратно собрала разбросанные ивовые прутья, связала их в тугой, ровный сноп своей веревкой. Потом подобрала платье и накидку. Грубая шерсть, прочная ткань. Высушу, вычищу и будет, в чем ходить. Удивительно, что за целый день никто не растащил. Видно, дорога здесь нечастая, или тряпье «Убогой» никому не было нужно.

Но глядя на смятое платье, я почувствовала не жалость, а злость. Горячую, яростную. На того возницу, который гнал лошадей, не думая о том, кто может оказаться на его пути. На того, кто сидел в том экипаже, чья спешка оказалась важнее человеческой жизни. Они даже не остановились.

Взвалив на спину тюк с прутьями и привязав к нему сверток с одеждой, я бросила последний взгляд на мост. Теперь я знала. И это знание было тяжелее любой ноши.

— Ничего, Анна, — тихо сказала я, поворачиваясь к дому. — Я за тебя отплачу сполна. Но по-своему.

И я пошла прочь от реки, чувствуя, как с каждым шагом во мне закипает не отчаяние, а решимость. Решимость выжить, отстроить все заново и, возможно, когда-нибудь посмотреть в глаза тем, чей экипаж стал причиной нашего с Анной странного союза.