Солнечный зайчик снова поймал Артура за нос, но на этот раз мальчик рассмеялся, звонко и заразительно, и этот звук для меня был слаще любой музыки. Он уже не лежал беспомощно, а сидел за столом и с настоящим волчьим аппетитом атаковал тарелку с овсяной кашей.

— Ты должен есть медленнее, Артур, — сказала я, автоматически поправляя ему салфетку. Мой врачебный инстинкт никуда не делся. — Иначе живот заболит.

— Но я же почти здоров! — он надул губы, но темп сбавил. Его взгляд, ясный и живой, светился безграничным доверием, когда он смотрел на меня. — Сегодня мы пойдем в сад? Ты обещала показать мне птичье гнездо!

— Если погода не испортится и твой отец разрешит.

Дверь отворилась без стука, и в комнату вошел лорд Калдвелл… Эдмунд. В последние дни я все чаще ловила себя на том, что мысленно называю его по имени. Он был без парадного камзола, в простом дублете, и на его лице я впервые увидела не маску власти или печали, а спокойную, почти домашнюю усталость. Отца, а не лорда.

— Отец! Анна говорит, мы можем пойти в сад! — выпалил Артур.

— Вижу, что силы к тебе возвращаются с удвоенной скоростью, — уголки его губ дрогнули в улыбке. Он подошел и положил руку на плечо сына. Его взгляд скользнул по мне, и в нем читалась та самая, бездонная тихая благодарность, от которой у меня внутри все сжималось в теплый, трепетный комок. — Но сначала завтрак. И, пожалуйста, не торопись, как вчера.

Завтрак в солнечной комнате уже стал ритуалом. До сих пор мне было не по себе от этой привилегии: сидеть за одним столом с лордом, а не толкаться на кухне с челядью. Я ловила на себе удивленные, а порой и осуждающие взгляды слуг. Но Эдмунд вел себя с такой естественной простотой, будто так и должно было быть, что мое смущение понемногу таяло, как утренний иней на стеклах.

— Я сегодня видел дочку Хэмри, — раздался голос Эдмунда, заставив меня оторваться от чашки. Он отодвинул пустую тарелку, его взгляд был задумчивым. — Лиза. Она сейчас по двору носится, щеки румяные. Словно и не болела вовсе.

Внутри все екнуло. Он заметил. Следит за результатами моих «знахарских» экспериментов? Или просто констатирует факт?

— Да, милорд, — осторожно ответила я. — Кашель, к счастью, отступил.

— Отступил, — он усмехнулся, но беззлобно. В его глазах мелькнула та самая, поймавшая меня на слове, искорка. — После того сиропа, что вы на кухне варили. Помню, пахло... решительно. Лук, мед... Кажется, вы даже сахар жгли.

— Да, — подтвердила я, чувствуя, как на щеках выступает легкий румянец. Он не просто знал, он видел процесс. — Это помогает смягчить горло и.. бороться с хворобой.

— Бороться, — повторил он, и его тон стал мягче, почти восхищенным. — Мастер Оливер с его пиявками и кровопусканиями лишь ослаблял ее. А ваш «пахучий эликсир» поставил ребенка на ноги за два дня. Это ли не чудо?

В его голосе не было упрека или подозрения. Лишь неподдельное, живое любопытство. Оно и пугало, и манило одновременно, заставляя сердце биться чаще. Я рискнула посмотреть на него прямо.

— Пиявки хороши при высоком давлении... то есть, когда кровь бьет в голову и лицо краснеет, — я поймала себя на профессиональном жаргоне и спохватилась. — Но при болезни легких... при кашле, они бесполезны и лишь ослабляют и без того истощенного больного. Это же так очевидно! — вырвалось у меня, и я тут же куснула язык, осознав свой пыл.

Эдмунд не ответил сразу. Он смотрел на меня пристально, почти не мигая. Но это был не осуждающий взгляд Оливера и не фанатичный пастора Лоренца. Это был взгляд человека, который видит сложный механизм и пытается понять принцип его работы.

— Каждый раз, когда вы говорите о своем деле, — произнес он наконец, и его голос был тихим и задумчивым, — вас будто подменяют. Исчезает вся робость. Голос крепчает, взгляд становится острым... точным. Как будто вы берете в руки невидимый нож и рассекаете им путаницу и невежество.

Мое сердце пропустило удар. Он видел. Видел не просто знахарку, а ту самую, настоящую меня.

— Я.. — я сглотнула, не зная, что сказать. Отрицать? Подтверждать? Легенда о потере памяти застряла в горле комом.

— Не надо, — он мягко поднял руку, останавливая мои попытки что-либо придумать. — Не ищите оправданий. Я не требую ответа. Просто... — он сделал паузу, подбирая слова. — Просто наблюдать за этим – все равно что смотреть, как мастер точит клинок. Суть не в том, откуда он взял сталь. Суть в том, что в его руках она поет.

От этих слов по спине пробежали мурашки. Он не просто принял мою тайну. Он уважал ее. Он видел результат и восхищался им, отбросив предрассудки о происхождении.

После завтрака, проводив Артура к гувернеру, Эдмунд обратился ко мне:

— Пройдемся? В зимнем саду. Вы говорили, вам нужны свежие травы для мази Лорену. Его колени, должен признать, больше не скрипят. Благодаря вам.

Зимний сад стал нашим общим убежищем. Под высоким стеклянным куполом, среди шелеста листьев и влажного, густого аромата земли, исчезало все: и его титул, и мое прошлое. Я с корзинкой в руках перемещалась между грядками, срезая стебли розмарина и шалфея. Эдмунд шел рядом, его руки были заложены за спину.

— Вы вчера сказали одну вещь, — начал он, наблюдая за моими руками. — Что болезнь – это не кара, а.. сбой в системе тела. Как сломанная шестеренка в часовом механизме.