Камера, в которой сидел Антон, была относительно небольшой по размерам. И находилось в ней восемь человек. Хотя рассчитывалась она явно на гораздо меньшее количество. Слева от двери, если стоять к ней спиной, было отхожее место, справа – умывальник. Посредине – узкое пространство между двухъярусными нарами. Ни стола, ни лавок. Пищу приходилось принимать, сидя на нарах. Но обитатели камеры, а все они, кроме Антона, были старожилами, (сидели кто с зимы, а кто с весны), уверяли, что находятся в относительном комфорте. Есть камеры гораздо хуже.

На Изломина сначала посматривали настороженно. Человек новый. Кто? Что? Неясно. Вполне мог оказаться и «наседкой». Так называли стукачей. Но он вел себя так, словно не замечал подозрительных взглядов и к разговорам сокамерников не прислушивался. Будучи наблюдательным, Антон сразу отметил двух заключенных, державшихся особняком. Но на матерых уголовников они не тянули. И, как потом оказалось, оба попали сюда за взятки.

Остальные принадлежали к «политикам», как и сам Антон. Среди них его заинтересовал немолодой человек болезненного вида с землистым отечным лицом. Он вспомнил, что тот был лектором областного дома политпросвещения. Так как лектор не обращал на него внимания, Антон тоже не стал напоминать ему о знакомстве. Ну а когда его самого стали вызывать из камеры на допросы и использовали, добиваясь признания, исключительно в качестве боксерской груши, Антону стало не до наблюдений.

В начале он подумал, что его просто собираются искалечить, если не убить. Но потом сообразил, что цель избиений другая: лишить его воли к сопротивлению. После нескольких дней таких экзекуций Антон превратился в настоящую отбивную. И у него, казалось, не осталось ни одной здоровой косточки. Теперь сокамерники смотрели на него с участием, а самому Антону хватало сил лишь добраться до нар и примоститься таким образом, чтобы боль из острой переходила в стадию ноющей.

В последний раз его избивали так в приснопамятном 1924 году. Но дело было это не в тюрьме, а в славном городе Париже. И в роли экзекуторов выступали белоэмигранты, с которыми Антон «разошелся во мнениях»10[10].

Чтобы не запутаться в днях, он, не имея ничего, чем можно было бы хотя бы царапать по стене, стал считать их по пальцам, каждый день загибая новый и запоминая. По подсчетам выходило, что шла вторая неделя пребывания в тюрьме. Точнее, Антон отсидел десять дней. В этот десятый день его избили особенно сильно. Антон потерял сознание и очнулся уже в камере, на своих нарах. Когда он открыл глаза, рядом с ним сидел лектор. Он держал на лбу Антона мокрую тряпку.

– Спасибо, Иван Иванович, – тихо сказал Изломин, морщась от боли.

– Не за что, – лектор грустно улыбнулся, показав обломки зубов. – Потерпите, скоро полегчает. И есть хорошая новость. Коли били вас особенно усердно, значит, на время оставят в покое.

– Надолго?

– Как знать! Смотря, чего они от вас хотят. То, что вы все последние дни испытывали, называется «мельницей». Через нее проходит большинство «политических». Есть еще и «мясорубка». Но после неё редко кто выживает и не остается калекой. На моей памяти ее применяют не так часто, лишь в крайних случаях, если другие меры не приносят успеха.

– Умеете вы утешить.

– А я вас тоже узнал, – переменил тему лектор. – Вы директор школы в Сулянках. Ведь так? Вот имя и отчество ваши запамятовал.

–Антон. И можно без отчества. Давно вы здесь?

– Больше полугода. На меня дал показания мой начальник. Его арестовали еще зимой. Он большевик с дореволюционным стажем, лично был знаком с Каменевым, если вы понимаете. Ему инкриминировали создание антипартийной группы и так далее. Он, как и я, человек пожилой, слабого здоровья, оговорил кого смог. Нас набралось более двадцати. Все, естественно, признались. Должен скоро начаться суд. Но у начальника был застарелый туберкулез, еще с царской каторги. В условиях тюрьмы обострился. И, пожалуйста, летальный исход. Дело-то наше развалилось. Остальные, как и я, мелкие сошки.

Не тянем на крупный процесс. Моих подельников перевели куда-то, а я так тут и застрял.

Иван Иванович сходил помочить под краном тряпку и вернулся к Антону.

– Не ожидал я вас здесь увидеть, – сказал он, возвращая тряпку на лоб Изломину.

– От тюрьмы и от сумы...

– Верно, верно.

Антону и впрямь стало полегче. Иван Иванович ещё посидел с ним немного и вернулся на своё место. Антон долго ворочался, пытаясь дать отдых измученному телу. Уснул уже поздно, под самое утро. И поэтому не сразу сообразил, что от него хотят, когда конвой пришёл за ним еще до рассвета. Даже мелькнула мысль о расстреле. Но его повели знакомыми коридорами. И через несколько минут Антон сидел напротив Торкина.

– Соскучились? – поинтересовался тот, добродушно улыбаясь.

– Не спится вам? – вместо ответа спросил Антон.

– А вы как думали? Охрана государства рабочих и крестьян от происков врагов осуществляется круглосуточно.

Выдав очередную банальность, следователь посмотрел в свои бумаги.

– Ну что же. «Вернемся к нашим баранам», так сказать. У вас было время подумать. Вы, надеюсь, думали? Да? Или нет? Будете продолжать запираться или разоружитесь перед партией? Шучу, шучу. Но, как говорится, в каждой шутке...

Торкин выглядел на удивление бодрым, учитывая ранний час. А ведь прошлым вечером он засиделся за полночь. И не за документами, а за бутылочкой крымского марочного вина. Да еще в женском обществе.

– Вы прямо лучитесь энергией, как электричеством подзарядились.

– Так. Вижу, что чувство юмора у вас не отбили. Значит, плохо старались. Надо будет сделать им выговор. Шутка! Не смотрите на меня столь презрительно. Просто у меня на редкость хорошее настроение. И я верю, что все у нас с вами получится. Не качайте головой, Изломин. Я правду говорю. Ну-с, к делу. Мы остановились в прошлый раз на двадцатых годах. После увольнения из армии вы поселились в Москве и стали работать в школе. Какой?

– Тогда она назвалась Трудовой школой имени писателя Толстого. А сейчас у нее номер, но я его не знаю.

– Номер у нее двадцатый. Вы вели там немецкий язык. Не припомните, с какого по какой год?

Антон уже притерпелся к манере следователя проверять все и вся и даже не злился, как раньше. До побоев.

– С двадцать второго по двадцать четвертый.

– А в университет вы поступили в 1926 году. Что поделывали еще два года?

– Работал в этнографическом музее.

- Неувязочка выходит, гражданин Изломин. Ваша трудовая книжка действительно находилась там, а вот вас самого не было. С двадцать четвертого по двадцать шестой год. И есть предположение, что занимались вы совсем другими вещами, не имеющими к этнографии никакого отношения.

– Не понимаю вас.

– Да прекрасно вы все понимаете. Дурака не валяйте. Вам знакомо такое название, как МОЦР или «Монархическое объединение Центральной России»? Запамятовали? А ведь вы были членом этой самой организации. И именно по ее поручению выезжали из страны во Францию в 1924 году. Отрицать, надеюсь, не будете?

Антон молчал. Он ездил тогда в Париж и пробыл там полтора месяца. Вот только границу пересекал нелегально. И никаких следов этой своеобразной командировки остаться не должно. По крайней мере, тех, до которых мог добраться Торкин.

– Отвечайте! – настаивал тот, буравя Антона взглядом. – Молчите? Сказать нечего? Вы встречались там с лидерами Белого движения! Что, Изломин, не отпереться?

В двадцатые годы Антон действительно привлекался к операции «Трест». В МОЦР его направило ОГПУ. Сама операция была секретной, а после ее раскрытия прекращена. Несколько последующих лет стояла тишина. И много позже был арестован Якушев, один из руководителей МОЦР и активный участник операции чекистов. Антон же не играл такой большой роли. А поди же, добрались и до него.

– Слушайте, гражданин следователь, я давал подписку о неразглашении, которая еще действует. И мое участие в чем бы то ни было вам могут объяснить там, в Москве. Если сочтут нужным.

– Уже сочли. Иначе откуда бы я знал эту информацию, – возразил Торкин. – Я не требую от вас подробного рассказа о вашей вредительской деятельности в подпольной монархической организации. Меня интересует другое. Когда ездили в Париж, ваш дядя давал вам отдельное поручение? Вспоминайте! И учтите: от степени вашей правдивости зависит очень многое. А для вас - сама жизнь.

– Он не давал мне личных поручений, кроме одного, - Антон сделал паузу.

– Говорите, я весь во внимании.

– Привезти пару бутылок Божоле.

Торкин очень быстро для своей комплекции вскочил и, перегнувшись через стол, нанес Антону удар кулаком. Он пришелся по скуле. И Изломин едва не свалился с табурета. В кабинете установилась тишина. Торкин брезгливо вытирал носовым платком руку. Антон приходил в себя. Наконец следователь заговорил:

– Было бы вам известно, что сержусь я редко, но вам удалось вывести меня из себя. Послушайте, что я вам скажу. И можете быть уверенным, я не часто открываю карты и говорю начистоту с подследственными. Допускаю, что жизнь вас не интересует и вам на нее плевать. Допускаю также, что вы готовы встать к расстрельной стенке. Изредка подобные типы мне приходилось встречать. Но объясните мне. Зачем? Кого вы спасаете? Столярова? Не верю, что вы настолько наивны. Все уже решено. Там, на верху.

Торкин ткнул пальцем в потолок.

– Что вы ерепенитесь? Не пойму. Вашего дядю доставят в СССР совсем скоро. И будут судить. Ваши показания для процесса важны. Это правда. Но не абсолютны. Не захотите - не надо. Пойдете по этапу своим порядком. Вдруг окажется, что вы создали у себя в школе подпольную организацию, чтобы нравственно калечить подрастающее поколение. Вы завербовали в нее учителей вашей школы. Кто-то из них обязательно даст нужные показания. Не сомневайтесь. И поедете вы валить лес. Только не здесь, а подальше. В Сибирь.

Антон мрачным взглядом посмотрел на Торкина.

Тот закурил, прошелся по кабинету, затем присел на край стола и склонился к подследственному, стремясь придать своим словам дополнительную убедительность.

– Слушайте меня внимательно! Я приехал получить от вас согласие: дать показания на вашего дядю. Причем не бредовые, выбитые вместе с зубами, а четкие, доказательные, не вызывающие вопросов. И если я их не получу, меня ждет взыскание. Может быть, понижение по службе. Обещаю вам, что в таком случае я законопачу подальше не только вас самого, Изломин, но и всех, кто касался вас хоть каким-то боком. Можете мне верить!

И Антон поверил. Такое случалось сплошь и рядом. Удивляться было нечему. Говорить такому, как Торкин, о несправедливости - что кидать горох об стену. Следователя это просто позабавит. Изломин сидел, уставившись в пол, и Торкин с удовольствием наблюдал за ним.

«Дожму сейчас тебя, сволочь, - злорадно думал следователь. - В ногах валяться станешь. На коленях умолять, гад!».

Он ждал ответа, продолжая сидеть на столе.

Антон поднял голову, легко поднялся и левой рукой обхватил Торкина за шею, нагибая к себе. Правой он, потянувшись всем телом, схватил ручку с пером со стола и приставил ее к горлу следователя. Тот попытался вырваться, но Изломин держал его крепко. Торкин непроизвольно хрюкнул.

– Тихо, – прошипел Антон в его ухо. – Сейчас воткну в тебя собственную ручку. И – привет! Ничего тебе не будет грозить: ни понижение, ни повышение. Жизнь за жизнь!

Он надавил пером и проткнул кожу. По горлу следователя потекла тоненькая струйка крови.

– Тебе ясно? То-то.

Антону показалась в тот момент очень заманчивой идея убить Торкина и покончить со всем одним махом. Человек более импульсивный совершил бы месть не раздумывая, не мучась сомнениями. Антон таким не был. Ему потребовалось сделать над собой усилие, а счет шел на секунды. Занятый внутренней борьбой, он не услышал, что к нему подошли сзади. И чья-то лапища перехватила его руку, зажав, словно в тисках. Это был Кирпичников, умеющий, оказывается, подкрадываться совсем тихо. Не иначе как стоял за не плотно прикрытой дверью и прислушивался. Обезоружив Антона, он скучающе ткнул ему кулаком в подбородок и отправил на пол. Почти без сознания.

– Чего долго-то так? – попенял сержанту Торкин с покрытым красными пятнами лицом, двумя трясущимися руками расстегивая верхнюю пуговицу рубашки…

После обеда слегка отошедший от побоев Антон был снова водружен на табурет в кабинете следователя. В целях безопасности руки его теперь сковывали наручники. Торкин, белея перевязанной медицинским бинтом шеей, сидел, отгородившись от подследственного столом. Все острые предметы тоже были убраны.

Торкин редко был собой недоволен. Всегда у него находился тот, кто ему помешал все сделать как надо, на «отлично». Сейчас свалить вину возможно разве лишь на Кирпичникова. По всему выходило, что он пережал. Слишком надавил на Изломина. И едва не поплатился собственной жизнью.

«Вот тебе и интеллигент. Орудует, что твой диверсант, - подумал он, сердясь на себя, что не раскусил Изломина до конца. - Хорошо, что подстраховался, поставив за дверью сержанта».

Будь директор школы полностью в его власти, он бы показал ему, что бывает с теми, кто покушается на жизнь и здоровье сотрудника органов. Увы, такой власти у него сейчас не было. Приходилось продолжать работу, оставив месть на потом.

Разговор следователь начал не сразу: нагнетал напряжение, буравя Антона хмурым взглядом.

Решив, что помолчал достаточно, сказал размеренно, выделяя каждое слово:

– Гражданин Изломин! Если вы дадите показания на вашего дядю Столярова Дмитрия Сергеевича и выступите на процессе, я могу обещать вам небольшой срок, лет до пяти. С последующей амнистией. Карьера директора вам больше не светит, но это малое зло. Станете учительствовать, как прежде. Устроит вас это? Не спешите отвечать. Подумайте.

Торкин испытывающе смотрел на Изломина и думал: «Попытается хитрить? Наверняка. Ладно, поиграем, гражданин Изломин, поиграем. Как там говорится? Увяз коготок – всей птичке пропасть? И ты у меня увязнешь, сердешный друг. Никуда не денешься. Это ясно как день. Будешь ходить по веревочке!».

– Отвечать сейчас?

Он услышал тихий, но несломленный голос Антона.

– Нет. Почему же? Даю вам время подумать до завтра. И это последний срок, когда можно изменить вашу будущность. Закурите? Нет? Ну, как хотите.

Торкин снова сделался вежливым и добродушным.