В детский дом под номером 23 Антон вошел в первый раз в самом начале августа, как был в военной полевой форме, прямо с курсов, проходивших в летних лагерях под Подольском. На них его учили военной терминологии, психологии и технике ведения допроса, развитию навыков двустороннего перевода и прочим премудростям. Основным потенциальным противником считался Гитлер. И от переводчиков с немецкого требовалось умение ориентироваться в диалектах этого языка. Особенно интересными для Антона стали лекции пожилого полковника из Военной академии, увлеченно рассказывавшего об особенностях произношения в различных землях Германии. Он с удовольствием оставался на дополнительные занятия. Но многим из курсантов не хватало знания основ самого языка. И преподаватели выделяли Антона, владеющего немецким почти в совершенстве. После пройденной по окончании курсов переаттестации на петлицах гимнастерки Антона вместо трех кубиков появилась шпала. Ему присвоили звание капитана. Когда курсантов привезли в Москву и отпустили восвояси, Антон решил больше не откладывать встречу с сыном.

Детдом находился в трехэтажном кирпичном здании старой дореволюционной постройки, окруженной железной решетчатой оградой, кое-где поржавевшей, несмотря на краску. Узнав у дежурной, где кабинет заведующего, Антон направился туда. Он с любопытством присматривался к тому, что видел, идя по широкому коридору и поднимаясь по лестнице на второй этаж. Дети. Они прыгали через веревочку и играли в «классики» во дворе, бегали и шумели в самом здании, где в гулких коридорах далеко разносились их звонкие голоса, как и топот ног на лестнице.

– Тише! Не шумите!

Окрики строгой воспитательницы мало что меняли. Ребята замолкали на несколько секунд и принимались за старое еще с большим энтузиазмом.

Заведующий, на его удачу, оказался в своем кабинете. Об этом Антону сказала секретарь канцелярии. Изломин, постучавшись, вошел. Мужчина за письменным столом поднял голову, оторвавшись от бумаг. Лет тридцати пяти, худощавый, с нервными движениями и в потертом пиджачке, он не производил впечатления начальника. Даже галстука не носил. Его серые глаза посмотрели на Изломина с подозрением. При появлении незнакомого командира заведующий напрягся и встревожился. Антон поздоровался и попросил уделить ему время.

– Хорошо. Садитесь, пожалуйста. Я – Никифоров Алексей Васильевич. Являюсь заведующим. Назначили неделю назад. И вот. Знакомлюсь с делами. Что вы хотели?

Только сообразив, что этот визит ничем лично ему не грозит, он немного оттаял.

– Так вы пришли познакомиться с Андрюшей Изломиным? Да, я знаю этого мальчика.

– Вы же говорили, что заняли эту должность недавно?

Заведующий улыбнулся.

– До назначения заведующим я работал в нашем детдоме воспитателем. Шесть лет.

Я правильно вас понял? Вы хотите его усыновить?

– Не совсем. Я и так его отец. Моя фамилия Изломин. Зовут Антоном Юрьевичем.

Никифоров удивился.

– Простите, что лезу не в свое дело. Но как так получилось, что мальчик попал в детский дом, если вы живы и здоровы? Насколько я помню историю его появления, мать Андрея работает за границей, кажется, в Коминтерне.

– Я тоже был далеко, – пояснил Антон, не вдаваясь в подробности. – И очень долго. Недавно вернулся. Вот мои документы.

– Все в порядке, – сказал заведующий, бегло их посмотрев. – Вы хотите забрать Андрюшу из нашего детдома?

– Не сегодня. Андрею надо привыкнуть ко мне, а мне к нему. Мы раньше с ним не виделись.

Никифоров закивал.

– Конечно! Я понимаю. Сейчас попрошу его привести.

Он вышел, отдать распоряжение.

– Андрюша очень хороший мальчик, – рассказал он, вернувшись. – Умный, живой. Правда, не всегда послушный. Но учится на «4» и «5». В этом году окончил второй класс. Более чем начитан для своего возраста. А кроме того, прекрасно говорит по-французски. Вы можете мне возразить. «Мол, неудивительно. Он же жил во Франции». Но детская память имеет свойство забывать ненужное. Так вот. Он ничего не забыл. Представляете? Ничего. Читает и переводит с французского совсем как взрослый!

Антон слушал заведующего с большим вниманием. Он немного нервничал и потому чувствовал себя не в своей тарелке. Этой встречи Антон и ждал, и страшился одновременно.

В кабинет постучали. И в дверь вошла девушка с комсомольским значком на груди.

– Алексей Васильевич, вот он, Изломин! – объявила она, улыбаясь. И пропустила вперед мальчика в темной коротковатой рубашке и серых штанах, потертых и пузырящихся на коленях. Он был худеньким, черноволосым, с красивым лицом, на котором выделялись большие, темные, как спелые вишни, глаза Лизы Крушевиной. Антон поднялся со стула и подошел к сыну. В горле у него отчего-то запершило, и пришлось откашляться.

– Здравствуй, Андрей. Ты удивишься, но я…

– Я вас знаю, – серьезно сказал мальчик. – Видел на фотографии. Ее показывала мама. Она сказала, что вы мой папа. Здравствуйте!

И он протянул Антону свою маленькую худую руку. Тот осторожно взял ее и пожал, ощутив, словно удар, ток.

– Вас зовут Антон. Поэтому я – Андрей Антонович.

Тут Изломин рывком притянул сына к себе и крепко обнял.

С этого дня Антон как мог чаще посещал детдом. А по воскресеньям брал сына к себе. Общение сближало их. Мальчик с каждым днем, проведенным вместе, раскрывался все больше. Он рассказывал отцу о матери, о детском доме. В разговорах выяснилась и причина, по которой сняли прежнего заведующего. Самая что ни на есть банальная: воровство. Воспитанники недоедали, а заведующий продавал продукты, что называется, из-под полы. Андрей постепенно оттаивал: начал говорить Антону «ты» и вести себя более естественно, как и положено мальчику восьми с половиной лет. Они много гуляли по Москве, бывали на ВДНХ и на Воробьевых горах. Еще в самый первый раз, войдя в квартиру, он обратил внимание на книги. И Антон разрешил ему рыться в них, сколько захочет, а также брать их с собой.

Однажды, гуляя по скверу, Изломин решился спросить:

– Андрей, ты согласен переехать ко мне насовсем? Чтобы мы жили вместе?

К тому времени он уже определился с работой, устроившись учителем немецкого языка в школу, расположенную в том же районе, где была его квартира. Теперь Антон с затаенным страхом ждал, что скажет сын. К его радости, мальчик ответил:

– Я согласен, папа. Мне хочется жить с тобой. Но только где я буду учиться? В старой школе?

– Нет, дружище. Она слишком далеко от нашего дома. Я переведу тебя в школу поближе. В ту, в которой работаю сам. Так нам будет гораздо проще.

– Когда же ты заберешь меня?

– На следующей неделе. Ты не против немного подождать?

– Конечно, не против!

Андрей замолчал. И Антон видел. В голове у сына засела какая-то мысль. Он бросал на отца быстрые взгляды, словно хотел спросить, но не решался. Пришлось прийти ему на помощь.

– Мы с тобой стали семьей, – сказал Антон. – Давай ничего не скрывать друг от друга. Каждый из нас имеет право высказываться по любому поводу. Тогда не будет обид и недомолвок.

– Давай, – согласился Андрей. – У меня есть вопрос. Ты не обидишься, если я его задам?

– Нет. Почему же я стану обижаться? Это неправильно. Говори.

– Я хочу спросить про маму. Когда она вернется? Она тогда возьмет меня к себе? Да?

– Ну да. Она может тебя взять. А ты как хочешь? С кем жить? С мамой?

– Я хочу с вами обоими. Чтобы мы жили вместе. Так можно?

– Можно! Еще как можно, сын! Решено и подписано! Мы будем жить все вместе. Места для всех хватит.

Андрей заулыбался и взял Антона за руку, что делал редко. В его возрасте важно подчеркивать свою самостоятельность. Однако если Изломин посчитал разговор завершенным, то он ошибался.

– Мама мне говорила, что вы расстались еще до моего рождения. Ты можешь сказать мне, почему?

Антон замешкался. Правду говорить ему не хотелось. Тем более, что у нее, у этой правды, было две стороны. Одна – его, другая - Лизы. Взваливать всю вину на отсутствующую мать будет некрасиво. Но и делать виноватым одного себя, по его мнению, было неправильно.

Антон спросил:

– А мама что тебе говорила? Как она объясняла наше с ней расставание?

Сын с сожалением покачал головой. Совсем как взрослый.

– Она ничего мне не объясняла. Когда я спрашивал, еще там, во Франции, она говорила, что я не пойму, потому что маленький. А потом меня привезли в СССР. Я вырос и думаю, что понял бы. Только спрашивать уже было некого.

– Ну что же, я расскажу, – согласился Антон. – Раз ты достаточно взрослый, чтобы меня понять. Очень давно, еще до твоего рождения, мы с твоей мамой познакомились на важной и опасной работе.

– В Чека? Вы с ней сражались? С белогвардейцами и бандитами?

Глаза Андрея загорелись. Как бы не сохранял он в памяти французский язык, но Советская власть умела воспитывать молодое поколение в нужном ей духе. И бывший маленький парижанин искренне считал свою социалистическую родину лучшей страной на всей Земле.

Антон не стал разубеждать сына.

– Да, Андрюша. Это было тяжелое время. И нам с Лизой, так я звал твою маму, пришлось много воевать и трудиться. Красная Армия, как ты знаешь, прогнала врагов из нашей страны. Все, кто не хотел строить социализм, уехали в Европу. Многие из них жили тихо и мирно. Но были те, кто не смирился. С ними борьба продолжалась. Твою маму и меня направили на работу за границу. Сначала мы работали вместе. Затем мне дали другое задание. И я уехал. Ты знай, Андрюша. Мы с твоей мамой любили друг друга и любим до сих пор. Врозь же мы живем, потому что должны жить и бороться там, где это необходимо. Она – во Франции, я – здесь.

Его несколько запутанное объяснение Андрей принял спокойно, будто и на самом деле все понял в отношениях отца и матери.

– Я знаю, – сказал он. – Так бывает. Хорошие люди не могут быть вместе, хотя очень к этому стремятся. В мире много плохого, и с ним нужно бороться. Так поступала моя мама.

Антон решил отвлечь сына от грустных мыслей.

– Смотри-ка, Андрюшка! Мороженое продают.

Они подошли к продавцу с тележкой. И Антон купил себе и сыну эскимо, которые им завернули в бумагу. Они сели на скамейку и принялись за лакомство.

– Знаешь, папа, как называют эскимо? – спросил Андрей.

– Нет. Скажи.

- Микояновским. А почему?

– Ну, это просто, сын. Его стали выпускать по распоряжению наркома продовольствия Анастаса Микояна.

Уже у самого дома Андрей задал неожиданный вопрос:

– Папа, а ты больше не пойдешь воевать?

Антон опешил. Что ему сказать? Он остановился и посмотрел в глаза сыну.

– Ты должен знать, Андрюша, если начнется большая война, мне, как и многим другим мужчинам, придется воевать. Тут уж ничего не попишешь.

– По радио сказали, что СССР подписал мир с фашистской Германией. Значит, войны не будет?

Андрей смотрел на отца снизу вверх с очень серьёзным для восьмилетнего мальчика выражением лица. Антон потрепал сына по волосам.

– Я честно не знаю, сынок. Не хотелось бы. Война. Она никому не нужна.

Успокоенный ответом, Андрей запрыгал на одной ноге по клеткам, расчерченным на асфальте. Антон с улыбкой на лице шел сзади.

До начала Великой Отечественной войны оставался один год и девять месяцев…