Антон брел по пляжу в спортивной рубашке и закатанных до колен брюках. Широкополая соломенная шляпа закрывала его лицо от солнца, что было совсем не лишним. За четыре дня он успел порядком обгореть. Засунув руки в карманы и шлепая босыми ногами по песку, Антон не мог не вспомнить прочитанного им лет семь назад и с большим интересом «Золотого теленка» Ильфа и Петрова. Пусть и частично, без Рио-де-Жанейро и миллиона, но мечту Остапа Бендера он воплотил: разгуливает по южноамериканскому берегу в белых штанах, а волны Атлантического океана с шумом разбиваются у его ног. И даже идущий позади Сироцкий, он же Петер или Клаус по паспорту, приставленный сторожить его, не мог ухудшить настроение Антона. Он искренне радовался возможности проводить время на пляже, купаясь и загорая в свое удовольствие.

По распоряжению Николь Антон с Женей жили отдельно, не в самом Монтевидео, а в двадцати восьми километрах от него, на берегу океана. Они занимали снятый на месяц одноэтажный дом. У местных он назывался «каса дель мар» (дом у моря). Не поскупились и на внешнюю охрану из четырех бравых и черноусых молодцев, смахивающих больше на бандитов, чем на телохранителей. Такие не закроют клиента своим телом, а скорее воткнут ему нож в спину. Для лучшего верного результата.

Дом и сам походил на крепость. Он был выстроен буквой «п». Внутри между зданиями располагался патио – закрытый дворик, выложенный плиткой и с маленьким бассейном в центре. Окон со стороны двора в доме не было. Одни двери. По одной на каждое крыло, массивные и тяжелые. Окна же, выходящие в сад, самых обычных размеров, закрывались решетками, которые запирались на щеколду. Изнутри можно открыть, снаружи - нет. Перед домом мощеный камнем открытый двор, позади и по бокам небольшие цветники и несколько небольших деревьев. В сад можно было пройти через патио. Там существовал выход в виде арки. От остального мира дом закрывал кирпичный забор в два метра высотой и в четыре кирпича шириной, а сверху - двускатная крыша. Ворота тоже выглядели внушительно и закрывались металлическим брусом. Рядом с воротами поставлена вышка, представлявшая собой маленькое крытое помещение с открытой верхней частью для полного обзора. К ней вела крепкая деревянная лестница, позволявшая быстро подниматься и спускаться. На вышке охранники сидели по очереди. В задней части забора, в стене, выходящей на пляж, была проделана калитка с замком. Ключи от него имели все, кроме Антона. Ему калитку отпирал Сироцкий. Без него Антон не выходил.

Спальню Изломину предоставили в правом крыле дома, рядом с комнатой Осицкого. И она имела еще один выход в сад. Охрана помещалась в левом крыле. В центральной части были кухня, столовая и гостиная. В доме работала кухарка, а ее муж трудился садовником. На ночь они уходили домой, так как жили неподалеку, в деревне. Место здесь и в самом деле глухое. Деревня, если ее можно так назвать, была раскидана почти на два километра. Каждый дом сам по себе. И выглядели они тоже по-разному. Одни представляли собой почти что хижины, другие - едва ли не целые поместья.

Антон прекрасно понимал, почему Николь отправила его сюда. Чтобы ненароком не узнал больше, чем надо. Она искала подходы к дяде Мите. И на этом этапе Антон ей мешал. Он будет нужен попозже, как наживка. Антон хорошо знал дядю. Тот спрятался, потому что понимал, что его будут стремиться поймать. НКВД не отпускал своих сотрудников без попытки вернуть или убить. Значит, дядя Митя давно настороже и ждал, когда явятся по его душу. Они и явились. Об их приезде дядя или уже осведомлён, или в самом ближайшем будущем получит известие. И не станет сидеть, сложа руки. В чем-чем, а в этом Антон уверен. От него же самого сейчас мало что зависело. Оставалось подыгрывать Николь, что он и делал.

Утром после завтрака Антон шел на пляж, купался и загорал до полудня. Возвратившись, обедал, спал (сиеста – дело здесь почти обязательное) и читал книгу на испанском, переводя текст по словарю. Ему достался бульварный роман с поистине южными страстями, написанный без литературных излишеств. И Антон со скрипом, но продвигался вперед. Все непонятные идиомы и незнакомые выражения он старательно записывал в тетрадь. Вечером они с Петером отправлялись на променад. Правилами Николь им не возбранялось заходить в сельский бар и пропускать там по стаканчику. По-испански он назывался барра. Разнообразием ассортимента там не баловали: аргентинский ром, канья Кемада22[22], джин местного производства, пара-тройка горьких ликеров и на вершине пирамиды – шотландское виски. Популярность последнего связана с большим количеством эмигрантов из Европы. Так им объяснил этот феномен старик-бармен, словоохотливый и к тому же сохранивший в памяти по десятку расхожих слов и выражений на немецком и французском языках. Да что там! Узнав, что Антон русский, старик выдал и порцию русского мата, несказанно удивив и обрадовав Петера, усиленно маскировавшегося под немца. Он по дороге домой восхищенно разглагольствовал о русском влиянии на мировую культуру, чем вызвал у Антона лишь ироничную усмешку. Возвратившись в дом, они играли в шахматы и расходились по спальням.

Вечером в пятницу, (на седьмой день пребывания) Изломин опять собрался на прогулку. Сироцкий попытался этому воспротивиться. Ему порядком надоели вечерние хождения туда-сюда. К алкоголю Евгений, как спортсмен, был равнодушен. Для поддержания тонуса он бегал и плавал по утрам.

– Может, сегодня лучше по пляжу погуляем? Что-то зачастили мы в барру эту.

– Никак спиться боишься? – подначил его Антон. – Тогда возьмешь себе матэ и весь разговор. А по пляжу, друг мой ситный, я днем находился.

Сироцкий перед Изломиным пасовал. Ему не хватало уверенности Федора или нагловатости Сергея. Он, конечно, мог набычиться и запретить прогулку, так как в отсутствие остальных членов группы Сироцкий здесь главный. Но мотивировать свой запрет ему было нечем, и оттого чувствовал он себя виноватым, попросту тюремщиком. Эта мысль Евгения неприятно поразила. И он уступил. Впрочем, знай Сироцкий, чем обернется нынешняя прогулка, без колебаний оставил бы Изломина дома. Пусть тот не стал бы играть с ним, а, насмешливо улыбаясь, отправился бы спать. Однако знать наперёд Женя не мог, потому что еще ничего не случилось, а предвидеть будущее Сироцкому было не дано. Как и подавляющему большинству людей в мире.

Итак, после легкого ужина, когда уже было темно, а луна утвердилась на небосклоне, они вышли из ворот. Два охранника, один внизу, у ворот, а другой на вышке, пыхтевшие сигарами, засмеялись им вслед. Сироцкий оглянулся и с осуждением покачал головой.

– Толку от них никакого, – заметил он. – Балаболы.

– Напрасно ты их критикуешь, – сказал Антон. – Парни ведут себя, по их мнению, соответственно ситуации. Они не видят для нас здесь опасности. А за то, что мы наняли их и платим деньги, считают придурками.

Евгений вздохнул и промолчал. Все их разговоры велись на немецком, лишь изредка оба вставляли русские фразы. Сироцкому было тяжело говорить с Изломиным не только потому, что приходилось думать, прежде чем правильно построить фразу и не ошибиться, а еще из-за неопределенности своего отношения к Изломину. Кто он? Враг или друг? Казалось бы, друзей не сторожат и не контролируют, как Антона Юрьевича. Однако и к врагам не относятся с искренним дружеским расположением. А именно так общаются с Изломиным старшие товарищи Сироцкого. И не только Сергей (тот-то ко всем находил подход), но и Мишель. Его, Евгения, он, к примеру, своей дружбой не отмечал.

Особенно не торопясь, они шагали по пыльной дороге. Жара спала. С океана подул ветер, сулящий прохладу. Оба молчали. Антон закурил. И Евгений неодобрительно покачал головой. Он считал эту привычку вредной. Дойдя до края деревни, они повернула обратно. Немного в стороне от дороги, на краю небольшой площадки стояло кирпичное одноэтажное строение. Издалека виднелись выкрашенные в разные цвета горящие лампочки в гирлянде над дверью. Это и был бар. Сегодня обычно на пустой площадке перед ним стоял автомобиль. Сироцкий, увлечением которого были иностранные машины, хорошо разбирался в них и определил марку с одного взгляда.

– Американский Форд 1934 года, – сказал он с благоговением в голосе. – Пятидверное купе делюкс. Классная машина! Только представьте, девяносто лошадиных сил под капотом. Настоящий зверь! Интересно. Какой двигатель на нем стоит? Восьмицилиндровый или четырех?

– А отчего это зависит? – поинтересовался Антон.

– От цены. Машина стоит дороже, если на ней восьмицилиндровый авиационный мотор. Зато и тянет он будьте-нате.

Сироцкий обошел Форд со всех сторон и поднял вверх большой палец.

– Прокатиться бы, – мечтательно добавил он.

Автомобиль стоял в тени бара. И только подойдя к нему вплотную, Антон определил его цвет: темно-вишневый. На хромированном бампере отражались разноцветные огни лампочек. К машине подошел паренек, работающий в баре. Увидев, что иностранцы заинтересовались автомобилем, он быстро-быстро зачастил, выплевывая слова с пулеметной скоростью. Прислушавшись и переспросив несколько раз, Антон перевел Евгению:

– Говорит, что видел автомобиль и раньше. Тут есть одна семья. К ним приезжали гости. Вот на этом автомобиле. Если я правильно его понял, водит авто женщина. Видать, та еще штучка.

– Форд-то? – не понял его Евгений.

Он пытался заглянуть внутрь.

– Конечно! Развивает скорость в 145 километров в час! Представляете? Даже по грунтовке даст восемьдесят.

Евгений снова вздохнул. И более глубоко, чем раньше.

– Парень сказал не про автомобиль, а про хозяйку, – пояснил Антон. – Ладно. Хватит нам возле него крутиться. Пойдем, выпьем.

В баре по вечерам собирался окрестный народ. В основном мужчины. Те, что постарше, рассаживались за столики в глубине комнаты и пили пиво, а иногда что-нибудь покрепче. Молодежь окружала бильярдные столы. Их было два. Кто проигрывал, ставил выпивку победителю. В баре на полке стоял радиоприемник. Из него неслась танцевальная музыка. Но гул голосов обычно ее заглушал. Антон и Евгений всегда садились на высокие табуреты у стойки. Морщинистый бармен неизменно встречал их словами:

– Гутен абенд! Комраден!23[23]

Товарищи здоровались с ним за руку и делали заказы.

Сегодня на их обычных местах уже сидели двое. Молодой человек и девушка. Он лет двадцати пяти, в черной рубашке и светлых широких брюках. Она совсем молоденькая, в легком цветном платье. Мельком оглядев их, Антон устроился в конце стойки и поздоровался с подошедшим барменом. Евгений пристроился рядом.

– Что будете пить, сеньоры? – улыбаясь, спросил старик.

– Скотч со льдом, – ответил Антон.

Евгений раньше всегда брал легкий коктейль, но сейчас решил, что немного спиртного ему не повредит, и тоже выбрал виски.

Антон в зеркале, висевшем выше выстроенных в ряд бутылок, увидел, что девушка с любопытством глядит в их сторону. Глаза были серьезны, а губы улыбались. Бармен пододвинул Антону и Евгению стаканы, в которых плескалось виски среди неровно поколотых кусочков льда.

– Прозит (на здоровье), – по-немецки произнес Антон, стукнув стаканом о стакан Евгения.

– Споите вы меня, – со вздохом сказал Евгений.

Не успели они сделать по первому глотку, как девушка, перегнувшись через парня, сказала им тоже на немецком языке:

– Простите, господа, что так бесцеремонно вторгаюсь к вам! Услышала язык моих предков и не могла удержаться. Вы немцы?

– Он. Да, – ответил Антон. – А я из Франции.

– Меня зовут Ильзе. Назвали так в честь бабушки. А это Хорхе, – она указала на парня.

Пришлось представиться и им.

– Антон.

– Клаус.

Девушка окинула Сироцкого откровенно заинтересованным взглядом. Особенно его тренированную спортивную фигуру. Хорхе тоже поглядел в его сторону и нахмурил брови.

– Откуда вы? – спросила его Ильзе.

– Из Нижней Силезии, – ответил Сироцкий. – Но живу в Гданьске.

– Мой прадед родом из Ганновера, – сообщила девушка. – Эмигрировал сюда в середине прошлого века.

Постепенно они разговорились. Ильзе жила в деревне. Здесь был дом ее родителей. Ее кавалер или друг в беседе не участвовал, лишь односложно отвечал на вопросы, переводимые ему девушкой. Антону усиленное внимание к их персонам не нравилось. Он допускал, что Евгений вполне мог приглянуться юной сеньорите. Парень он был видный. Но сама ситуация попахивала чем-то нехорошим. К чему этой Ильзе кокетничать с Сироцким на глазах своего парня, все больше мрачневшего с каждой секундой. Он допил свое виски и незаметно тронул Евгения, увлеченного беседой, за локоть.

– К сожалению, господа, нам пора возвращаться, – сказал Антон.

– Так рано? – огорчилась Ильзе. – Может быть, останетесь еще на немного?

– Увы. Клаусу пора ложиться спать. Он живет по режиму.

– Клаус, вы занимаетесь спортом?

– У себя на родине он очень известный спортсмен, – фантазировал Антон.

Ильзе потянулась к Евгению и поцеловала его на прощание в щеку. Она затянула поцелуй, вызвав румянец на лице Сироцкого и ревность Хорхе. Тот грубо отстранил девушку, соскочил с табурета и, встав возле Евгения, произнес несколько слов на испанском. Даже не зная языка, легко было догадаться об их значении по интонации. В довершении Хорхе схватил Сироцкого за плечо и с силой тряхнул. Дальнейшее произошло быстро. Евгений сбросил руку парня с плеча и спрыгнул с табурета.

– В чем дело? – спросил он по-немецки. – Я тебя не трогал.

Даже в острый и грозящий ему неприятностями момент он вел себя сдержанно и контролировал, что и как говорит. Хорхе продолжал ругаться, тыча в Евгения пальцем. По мнению Антона, парень переигрывал с темпераментом. Он слез с табурета и увидел, что Хорхе неожиданно рванулся к Сироцкому и ударил его по скуле кулаком. Евгений покачнулся, но не упал. Он еще в школе занимался боксом. От второго удара разъяренного ревнивца Сироцкий уклонился и контратаковал сам. Сначала левой, проверяя защиту, и сразу же правой в подбородок. Хорхе сбитой кеглей полетел на пол. Трое парней оторвались от игры и выдвинулись вперед, сжимая бильярдные кии в руках. Антон встал рядом с Сироцким, ожидая нападения. Ильзе возмущенно что-то кричала Хорхе, доставшего из кармана складной нож. Антон краем глаза увидел, как один из сидевших размахнулся и бросил в Евгения бутылку. Он толкнул Сироцкого. И бутылка, лишь слегка задев тому плечо, разбилась о стойку. Антон чувствовал себя виноватым. Ведь это он настоял на прогулке и посещении бара. Изломин вышел вперед, примериваясь, как бы половчее отобрать у парня нож. И тут прогремел выстрел. Все затихли. Одно лишь радио продолжало транслировать музыку. Звучал бравурный фокстрот. Антон повернулся и увидел в центре помещения молодую женщину с большим револьвером в руке. Убедившись, что внимание окружающих привлечено, она гневно заговорила на испанском. Антон далеко не все понял из ее слов, но общий смысл уловил. Она стыдила местных и напоминала им о гостеприимстве. Также она отчитала Хорхе. Да так, что тот убрал нож в карман и виновато опустил голову. Она указала ему на дверь. И парень, не переча ей, вышел из бара с опущенной головой. Порядок был восстановлен. Молодые люди вернулись к игре. Старик принес ведро, чтобы убрать осколки стекла со стойки и пола. Ильзе горячо стала просить у Евгения прощения за своего вспыльчивого приятеля.

Антон же достал деньги, чтобы расплатиться, когда к нему подошла незнакомка, убравшая револьвер в кобуру на поясе. Она была одета в голубую рубашку с короткими рукавами и в брюки-галифе цвета хаки, заправленные в высокие сапожки из желтой кожи. На первый взгляд ей было от двадцати пяти до тридцати лет. Каштановые волосы подстрижены в каре. Выпуклый лоб, ровные дуги густых, не выщипанных по моде бровей. Серые глаза, прямой нос с горбинкой и слегка раздвинутые в полуулыбке губы. Красавица смотрелась очень эффектно и необычно. Мужской костюм выгодно подчеркивал ее фигуру. Высокая грудь натягивала рубашку, поясной ремень показывал тонкость талии, а бедра, наоборот, скрадывал специфический покрой брюк. Лицо и руки покрыты загаром. Она не боялась солнца и охотно подставляла себя под его лучи.

– Я тоже прошу у вас прощения, – сказала эта особа, испытующе посмотрев ему в глаза. Взгляд ее был внимательным и требовательным в одно и то же время.

– За что? – удивился он.

– Ильзе – дочь моих хороших знакомых. Я привезла их сюда и несу ответственность за произошедшее.

– Вы же и успокоили всех. Инцидент исчерпан. Мы не в обиде.

– Мерседес, – назвалась она, подавая Антону руку. Тот пожал ее.

– Антон.

– Редкое имя.

– Я – русский.

– О!!!

– Рад был познакомиться, но нам пора уходить, – сказал Антон, не реагируя на ее восклицание.

– Самое меньшее, чем я могу загладить свою вину – отвезти вас домой.

– Зачем? Нам и пешком не больше километра, – отнекивался Антон.

– Я настаиваю.

Мерседес стояла близко. И он уловил аромат ее тела. Это был необычный запах. Естественный. Миндаль. Дерево, кажется, сандаловое. Влекущий и будоражащий.

– Вы из Германии? – спросил Антон, выйдя из бара.

Они с Мерседес шли первыми. Евгений и Ильзе позади.

– Из Дрездена, – ответила она, открыв дверь автомобиля и наклоняя вперед переднее сидение. – Садитесь, пожалуйста!

Евгений и Ильзе устроились сзади, а Антону досталось место впереди. Пропуская назад Евгения, Антон шепнул ему:

– Ну что, сбылась мечта идиота?

Сироцкий, знавший «Золотого теленка» не хуже Изломина, только покаянно пожал плечами. Мерседес завела мотор. И тот зарокотал на низких оборотах. Она задним ходом развернула машину и выехала на дорогу. Мерседес держала руль уверенно, сноровисто переключала передачи и мягко тормозила.

– Мы едем не в ту сторону, – робко заметил Евгений.

– Ничего страшного! Сделаем круг и подъедем с другой стороны, – весело ответила Мерседес.

– Разве вам не хочется от души прокатиться, Клаус? – добавила Ильзе, обещающе улыбаясь Сироцкому в полутьме кабины. Евгений ощутил прикосновение ее пальцев к своей руке и едва не вздрогнул. Всю недолгую поездку Мерседес задавала Антону вопросы. Самые простые и безобидные. До него не сразу дошло, что, отвечая, он поворачивал к ней голову и, следовательно, мог любоваться ее изящным профилем и руками безупречно красивой формы.