Да, признаться, мой вояж наделал шума! Я славно разворошил это осиное гнездо! Сбитые с толку слуги вначале показали на виконта, утверждая, что это он убил Пелерена. У самого Сен-Жана на этот раз, не было алиби, и разного рода слухи поползли по городу. Упоминалось и моё имя, но так как обо мне давно ничего не слышали, назначить меня ответственным за преступление оказалось делом трудным. В итоге, слуг припугнули, чтобы молчали, а Пелерена для всех сочли жертвой неизвестных злоумышленников. Флоранс, которой я рассказал всё без прикрас, врачуя мои раны, пеняла мне за безрассудство. Однако, признавала справедливость совершённого мной поступка.

– Ты поступил как благородный человек, с этим я спорить не стану. Но сильно рисковал. Капитан мог убить тебя!

– Мог! Значит, я бы погиб в честном поединке. Это хорошая честная смерть. Особенно для беглого актера.

– Но прошу тебя, больше не рискуй так, – попросила она, смахнув слезинку с уголка глаза. – Второй раз такое с рук не сойдёт. Я точно знаю, что тебя ищут повсюду верные люди маркиза с приказом убить. Я слышала, что он разослал нанятых им «браво»16 по ближайшим городам.

– Успокойтесь, сударыня, они меня не найдут. Я хочу только узнать, за что они уничтожили мою жизнь, лишили доброго имени и превратили в бездомного пса. Узнать и наказать.

И тут Флоранс снова меня удивила. Она сказала:

– Антуан, обещай мне, нет, поклянись именем матери и всем святым для тебя, что ты не станешь больше мстить. Прошу!

Она встала передо мной на колени и молитвенно сжала руки. А ее прекрасные лучезарные глаза наполнились настоящими слезами! Мог ли я устоять перед таким даром убеждения? К тому же, Флоранс, того не понимая, непроизвольно затронула самую болезненную струну моего сердца. Я не знал свою мать, даже не знал ее имени. Но разве не молился я за неё, не хранил память о том, что она была и есть на этом свете? Разве я не любил ее в глубине своей души?

Я дал слово Флоранс. Чего ещё можно было ждать от меня? Было время, когда я сожалел об этом, но никогда я не пытался его нарушить, пока она сама, не освободила меня от него.

Весь май я усиленно готовился к новой жизни, и при помощи такой прекрасной учительницы как Флоранс, узнавал о тех мелочах, касающихся этикета, о которых раньше не имел ни малейшего понятия. Флоранс пришлось немало потрудиться над моей манерой употреблять простонародные словечки и выражения, которые я подобрал, скитаясь по свету.

– Тебе необходимо сдерживать себя, дорогой, оставь такие слова прислуге, – учила она меня.

– Я встречал дворян, которые выражались так, что позавидует любой сапожник,

– отбивался я.

– Пойми, надо равняться на образцы, а не на исключения, хотя нам обоим прекрасно известно, что среди высшего света достаточно найдётся и грубиянов, и невежд. Но я хочу, чтобы ты стал украшением дворянства, а не присвоил себе его пороки.

Впрочем, я старался не перечить своей учительнице. Однако частенько бывало, что на строгое замечание я отвечал поцелуем, и урок прерывался на весьма продолжительное время.

– Ты не должен отвечать на заданный тебе вопрос односложно, «да» или «нет», это не вежливо, – втолковывала она мне в следующий раз. – И не ошибайся, Бога ради, в именах и титулах, Сын барона не может именоваться бароном, пока жив его отец. но в третьем лице его можно назвать молодым бароном. Сын графа – виконт, в том случае, если ему выделено отдельное поместье. Я – дочь барона, но не могу называться баронессой. Мой удел носить титул мужа. Но ко мне, как и к моим родителям обращаются со словами «ваша милость». Помни, перепутав титул или имя, ты невольно наносишь оскорбление. Ни один истинный дворянин не совершит подобной оплошности.

Благодаря её настойчивости, я затвердил родословную де Ла Роша как кахетезис. Знал всю родню, в основном дальнюю, ближней не осталось, а также все поколения предков этого достопочтенного семейства. Мне пришлось поменять и почерк, занявшись каллиграфией, словно школяру. Я поднаторел в сочинительстве писем разного рода и попробовал себя в поэзии. И, конечно, не меньше сил я тратил и на упражнения с оружием, фехтуя каждое утро до полного изнеможения. В лучшей форме я не был со времён службы в драгунах. После посещения усадьбы, я не предпринимал длительных прогулок, предпочитая проводить время в павильоне, подальше от греха.

      Флоранс, Флоранс! Она сделала для меня чрезвычайно много, и я буду ей благодарен за это до самой смерти. Не сомневаюсь, что она любила меня. Но, что мы могли поделать с этим миром, разделяющим нас непреодолимым барьером? Связать свою судьбу с комедиантом, с беглецом, отринуть привычки, родню, свет, богатство, наконец, и променять всё это на скитальческую жизнь? Такое было слишком для неё.

Она привыкла к роскоши и заслуживала гораздо большего, чем я мог ей дать, я не обманывался на это счет, и, как я считал, она тоже. Просто порой чувства мало слушают голос разума и живут только настоящим. Флоранс под разными предлогами оттягивала мой отъезд, а я и не собирался ей перечить.

Однако, всё же настал день, после которого нам обоим пришлось посмотреть правде в глаза. В тот день она призналась, что в будущую субботу состоится её обручение. А через две недели – свадьба.

– Что же, сударыня, я искренне желаю вам счастья и прошу разрешения уехать,

– сказал я с соблюдением всех форм так любимого ею этикета и холодно поклонился. Но посмотрев ей в глаза, полные неподдельной печали, смягчился и заключил будущую чужую невесту в отнюдь не дружеские объятия.

– Ах, Антуан, – произнесла она, глотая слёзы. – Расставание причиняет мне горчайшие муки, я всегда знала, что это время наступит, и всегда страшилась его. Мой отец стремится выдать меня замуж, полагая, что я почти переросла возраст невест. Ведь скоро мне исполнится двадцать один год. Он хочет мне добра, боится, что останусь старой девой. Я же не люблю своего жениха, после тебя все мужчины мне безразличны. Я лишь выполняю дочерний долг, а сердце моё всегда будет принадлежать одному тебе!

Я же целовал её, уверяя в своей любви и преданности. Да, я грустил, но то была светлая грусть. Будущее, туманное и оттого все более притягательное, звало меня в путь. Я предвкушал новые впечатления от новых дорог. Я жил ожиданием действия, сонная и сытая жизнь успела мне наскучить.

И тут Флоранс вдруг встрепенулась в моих объятиях и воскликнула:

– А если мне убежать с тобой?!

Признаюсь, что в тот момент я просто онемел от неожиданности, и лишь смог произнести одно слово:

– Как?

– У меня есть деньги и драгоценности на крупную сумму. Чтобы нас никто не выследил, мы отдельно друг от друга приедем в Лимож. Там сядем в почтовую карету и уедем в Париж. И поженимся!

Ее энтузиазм рос прямо на глазах.

– Подожди, подожди, – запротестовал я. – Не так быстро. Сначала скажи, ты действительно готова стать спутницей беглого преступника? Мы можем пожениться. Но какое имя ты возьмешь? Имя де Ла Рош, на которое я не имею никаких прав? Или имя Деломи? Наш брак будет страшным мезальянсом. Нас нигде не будут принимать.

– А мы уедем в Америку! В Канаду! Или Луизиану! Что помешает нам жить в Новом свете? Скажи! – не унималась Флоранс, но я заметил нотку сомнения в ее голосе и усилил натиск.

– Ты уверена, что не пожалеешь, сменив обеспеченность и комфорт на длительные скитания? Сколько не было бы у тебя денег, разве их хватит на всю нашу последующую жизнь? Ладно, мы сможем жить в Америке. Но вся твоя прошлая жизнь?! К ней ты никогда не вернешься! Ты больше не увидишь своих родителей, и они вычеркнут тебя из своего сердца. Да, я смогу защитить тебя. И пока я жив, ты не будешь ни в чем нуждаться, но будешь ли ты счастлива? Подумай, Флоранс, не спеши!

Она посмотрела на меня долгим и очень серьезным взглядом, в котором помимо любви отразилась обреченность.

– Я поняла, – сказала она грустно, – это я люблю тебя, а ты позволяешь мне себя любить и только.

– С чего ты это взяла?

– Я проверяла тебя, Антуан, проверяла, как тогда, в доме дяди. И снова ты не прошел проверку. Ведь если бы ты любил меня, то не стал бы отговаривать.

– Я люблю тебя, но не хочу сделать тебя несчастной, пойми!

– Чепуха! Откуда тебе или мне знать, что будет для нас лучше? Мой выбор – это выбор между любовью и постылым замужеством, иначе я обречена жить с нелюбимым человеком. Я так считала! На самом же деле это выбор между тем, кого безответно люблю я и тем, кто любит меня, пусть и без взаимности. Нет, ты питаешь ко мне некие чувства. Чувства благодарности, привязанности, дружбы, но не любви, не настоящей любви. Любви, способной свернуть горы на своем пути! Ты можешь быть нежным и страстным лишь какое-то время. Вспомни, ты собирался мстить все своим врагам, а что могло произойти со мной, об этом ты подумал?

– Не рви мне сердце, Флоранс, я сделаю все как ты пожелаешь. Я уеду с тобой далеко-далеко, и мы начнем все сначала. Я стану тем, кем нужно тебе! Фермером, дворянином, купцом, твоим слугой, наконец!

– Нет, нет и нет! Я не поеду с тобой. Не проси, не надо. Я могла сделать ошибку, поддавшись чувствам. Ты отрезвил меня. Сейчас ты говоришь то, что я хотела бы услышать, а не то, что думаешь. Я это вижу. Твое сердце молчит. И я горько пожалею потом о своем безрассудном решении. Я отдала тебе свою девственность, свою любовь. Ничего больше я не смогу тебе дать. Прости!

Что мне было делать? Моя любовь к Флоранс не столь сильна, чтобы я стал настолько безрассуден, насколько желала этого госпожа де Лумиль. Мне было жаль ее, как жаль было и Кло. Но ведь я оставил Клодетту, и мой мир не перевернулся кверху тормашками. Не перевернется он и тогда, когда я покину Флоранс. В тот момент я готов был убить себя за черствость, бездушие, однако должен был сказать себе правду. Это я был не готов связать свою жизнь с этой девушкой, связать навсегда, на всю жизнь. Я встал на колени перед ней, сидящей в кресле и безудержно льющей слезы.

– Флоранс, моя дорогая Флоранс! Ты гораздо лучше и чище меня. Ты права, я не стою твоего самопожертвования. И я не буду тебя обманывать. Мне нечего тебе предложить, и будет честнее исчезнуть из твоей жизни навсегда. Прости меня, Флоранс, прости!

Мы обнялись, и она проплакала весь оставшийся час, а мне пришлось её утешать, большей частью безуспешно.

      Я сам оседлал и вывел ее коня, и в последний раз подставил ладони под округлое колено Флоранс, подсаживая её в седло. Она выглядела свежей и восхитительно красивой, несмотря на припухшие веки и покрасневшие глаза. Я шёл рядом со стременем, провожая Флоранс до опушки леса. Мы молчали, ибо всё было уже сказано. Прощаясь, она наклонилась ко мне и ласково шепнула:

– Не забывай меня, мой любимый! И береги свою шальную голову! Всегда помни, что по ней есть кому плакать. Прощай!

– Прощай! – эхом откликнулся я и поцеловал её в мягкие податливые губы, а затем долго смотрел, как она скачет по дороге, пока и конь, и всадница не скрылись вдали.