Солнце садится, тени растворяются, исчезают в наступающей темноте, но он видит всё так же хорошо. Когда Жанна проводила с ним опыты в тёмной комнате, Горохов уже тогда понимал, что его новые глаза «ночные», и он неплохо видит в темноте. Но ему нужно было убедиться, что это зрение не ограничивается тремя метрами. Здесь, на открытом пространстве, он убедился в том, что в сумерках видит отлично на сотню метров. Теперь бывший оперуполномоченный ждал, когда солнце скроется за горизонтом полностью. Правда, человек с винтовкой ждать не хотел, он подошёл ближе к нему и напомнил:
— Вы получили благословение покинуть обитель на пятнадцать минут. Время истекло, пора возвращаться.
Судя по голосу из-под респиратора, молодой ещё, и говорил он едва ли не командным тоном, хотел показать, что он тут главный.
Наглый дурачок. Горохов бросил на него взгляд, но решил не спорить, а убедить его:
— Пророк создал мои глаза впервые, он хотел знать, насколько они эффективны на открытом пространстве ночью. Жанна готовит для него отчёт, и пятнадцати минут нам не хватило, мы ждём, пока стемнеет окончательно. Нужно подождать ещё. Я хочу понять, как я буду видеть, когда настанет ночь. После этого мы вернёмся в убежище, — и он добавляет: — Мы служим будущему, парень.
— Тогда не уходите дальше, ждите тут.
И Андрей Николаевич кивнул ему, не подумав о том, сможет ли тот разглядеть это его действие. Время пошло, от солнца на западе осталась лишь оранжевая корона, а на небе стали появляться звёзды. Но… приходящая темнота почти не влияла на его визуальное восприятие пустыни. Горохов сделал несколько шагов в сторону полянки, заросшей колючкой, и присел там… Он сразу увидел клеща… Тот сидел на побеге колючки, вытянув вперёд две свои верхние, самые длинные лапы… Бывший оперуполномоченный был поражён тем, что он сейчас, в ночной темноте, мог разглядеть тонкие, сегментированные былинки лап этого отвратительного членистоногого. Горохов оборачивается назад:
— Жанна.
— Да, Андрей Николаевич, — женщина подошла к нему и остановилась рядом. Он видел, что подходила она неуверенно, для её глаз было уже темно, тем не менее он спросил у женщины, указывая на клеща:
— Видите его?
Жанна присела рядом, стала всматриваться в куст, но после произнесла:
— Это куст колючки.
Да, куст колючки — это всё, что она смогла разглядеть. И тогда Горохов достал зажигалку, поднёс под клеща и чиркнул колёсиком. Огонёк тут же вспыхнул…
— Ах, клещ… — воскликнула женщина, прежде чем членистоногое с обгоревшими лапами упало на грунт. — Вы рассмотрели его в темноте? — она тут же, не дождавшись его ответа, начинает что-то набивать у себя в планшете.
— Да, Жанна, я рассмотрел его в темноте, — ответил Горохов, поднимаясь и оглядываясь по сторонам. — Пророк создал неплохой оптический орган.
Андрей Николаевич стал всматриваться вдаль и удивился тому, как хорошо, как чётко он продолжает видеть… Тот самый одинокой кактус, он видел его не сильно хуже, чем на закате, даже побеги его мог рассмотреть.
«Глаза варана… Воистину!».
Бывший оперуполномоченный делает несколько шагов и забирается на небольшой барханчик, только что наметённый зарядом. Он оглядывает степь, которая уже начинает стрекотать крыльями саранчи. Видит чёрный, приземистый прямоугольник убежища — без единого огонька, с его неестественно ровными сторонами и правильными углами, — видит близлежащие барханы, два трёхметровых «пальца» термитников метрах в пятидесяти.
«И ведь это даже луна ещё только поднимается».
Признаться, он удивлён своими новыми возможностями. И тут в голову ему приходит одна мысль. Горохов достаёт из кобуры свой револьвер, цель уже выбрана… Тот самый одинокий кактус с его длинным вертикальным побегом. Он отлично его видит.
Пахх…
И парень с винтовкой едва не бегом кидается к нему, а за ним вразвалочку спешит и бот. Но Андрей Николаевич не обращает на них внимания… Бывший оперуполномоченный, признаться, удивлён… Он не попал в побег, который хорошо видел. Не попал с двадцати пяти метров. Ладно, бывает: стрелял, по сути, навскидку.
И вот теперь он целится…
Пахх…
И вот тут у него похолодело сердце. Побег кактуса, который должен разлететься с брызгами, спокойно продолжает себе расти дальше. Это был второй его промах. Он не мог себе даже представить, что из своего, почти родного и давно пристрелянного оружия он с двадцати пяти метров не попадёт в неподвижную цель.
Парень с винтовкой уже подбежал к нему:
— Не нужно больше здесь стрелять.
Но бывший оперуполномоченный его не слушает, а возможно, действует и назло:
Пахх…
И ещё раз: пахх… Пахх…
Но побег кактуса… так и растёт себе дальше. Пять! Пять мощных, с отличной баллистикой и очень дорогих патронов расстреляно, а пули унеслись куда-то в барханы, даже… даже не задев проклятый кактус, который был ему хорошо виден. Короткое слово «шок» не до конца описывало состояние Горохова. А тут ещё этот сопляк командует:
— Всё, прогулка закончена, мы возвращаемся.
Охранник именно командует, так как в его голосе нет и намёка на возможность договориться с ним. Андрей Николаевич смотрит на него… Дурак. Бывшему оперуполномоченному даже не потребуется перезаряжать оружие, чтобы угомонить наглого сопляка, одного размашистого удара револьвером в челюсть хватит, чтобы лишить наглеца сознания. Дурень явно не понимает, кем командует, да и на его бота у Горохова управа найдётся: и обрез, и пистолет с токсичными пулями при нём… Но, конечно же, он ничего подобного затевать тут не собирается… Это была секунда злости… И, скорее всего, не на этого сопляка, а на самого себя за пять подряд промахов по неподвижной мишени. Да и Жанна уже рядом, она снова волнуется, её волнение Горохов уже научился распознавать по голосу:
— Да, Андрей Николаевич, пойдёмте… Нам и вправду пора, а то Мася устроит мне нагоняй, — болтает куратор заискивающе и быстро, словно боясь, что он откажется, а она не успеет его уговорить, — Пойдёмте.
«Нагоняй? У этого балбеса, что к нам приставлен, на плече рация. В случае чего он может связаться с убежищем. Чего панику из-за ерунды поднимать?».
Тем не менее он молча соглашается и идёт к черному, без единого огонька, коробу убежища, перезаряжая револьвер на ходу, Жанна семенит рядом, молодой наглец и бот идут следом. Андрей Николаевич недоволен своей стрельбой и пока не может понять её причин.
«Скорее всего… это глаза, что-то с ними не так».
У него в голове не укладывается, что он мог разучиться стрелять. Ведь стреляет он с детства. Из всех видов оружия. Ему нужно было сделать всего пять-шесть выстрелов, чтобы приспособиться к неизвестному стволу. А чтобы овладеть им как следует — ну, может, сотенку, не больше. А тут из любимого револьвера… Пять! Пять промахов подряд! Ну и что это может быть, если не новые глаза? Горохов, мрачно размышляя на эту тему, машинально запускает руку в карман галифе… Сигареты. Господи, как он, оказывается, соскучился по табаку. Пачка немного раздавлена, сигареты в ней стали плоскими, Андрей Николаевич достаёт одну, разминает её и закуривает, умело прикрывая огонёк зажигалки ладонью. Ах, какое это было наслаждение, никотин молниеносно разносится по сосудам…
— Андрей Николаевич! — Жанна буквально закричала.
Но Горохов не обратил на неё внимания, он даже забыл про свои злополучные промахи на какое-то время. У него был настоящий никотиновый приход, от которого бежали мурашки по рукам и спине и что-то приятно шевелилось под кожей на голове.
— Андрей Николаевич, прошу вас! Это нельзя ни в кем случае… — куратор не переставала лепетать и даже робко пыталась дёргать его за рукав. Было видно, что она возбуждена не на шутку, и бывшему оперуполномоченному пришлось обратить на неё внимание.
— Что вам? Что случилось? — он даже повернул к ней голову. А после делает ещё одну глубокую затяжку, чтобы продлить свои приятные ощущения.
— Это нельзя… — щебечет женщина, — нельзя курить.
— Нельзя? — не понимает Андрей Николаевич; он оглядывается, осматривается, ещё раз убеждаясь в качестве своих глаз. Тут глухие места, а он курит как положено, пряча красную искру сигареты в кулак, её никто не разглядит в темноте без ПНВ, а с прибором их и без сигареты увидят.
— Курить — это большой грех, — поясняет ему Жанна. — Это неуважение к пророку, к людям первого круга, всем тем, кто помогал вам совершить преодоление, помогал переродиться…
Он уже начинает понимать, но поспешно делает ещё затяжку.
— …а также тем жертвователям, что отдали свои тела, свои биоматериалы, по сути, самих себя, чтобы вы могли совершить свой метемпсихоз.
— Я понял, — произносит Горохов и, сделав последнюю затяжку, бросает недокуренную сигарету и давит её подошвой. — Я не знал.
— Я понимаю, — успокаивается Жанна. Но бывший оперуполномоченный видит, как она быстро оборачивается назад, чтобы взглянуть на молодого человека с винтовкой. Тот идёт невдалеке, он, конечно же, всё видел и слышал их разговор. И тогда Андрей Николаевич уточняет:
— Получается, что алкоголь тоже грех?
— Иногда в праздники можно принимать небольшие дозы, — поясняет ему женщина, — это скорее как ритуал, Всеблагой иногда благословляет. Но курение… — она качает головой. — Нет, категорически, как и полынь и все её производные, как и химические препараты… Это всё большой грех, пренебрежение к труду и к дарам жертвователей.
— А кто такие эти жертвователи? — спрашивает у неё Горохов.
И она тут замолкает, идёт рядом и молчит…
«Поняла, что ляпнула лишнего, и притихла».
Больше на этот счёт Горохов с нею не заговаривает, тем более что они пришли. Их впускают в убежище, а после обработки в тамбуре, едва отрывается вторая дверь шлюза, на пороге они видят Масю.
Маленькая злая женщина сразу начинает с крика, голос у неё неприятный, высокий, но твёрдый, она буквально орёт:
— Жанна-а, я отпускала тебя на пятнадцать минут! Вас не было больше тридцати, ты, что, хотела, чтобы я за вами выслала поисковую партию?!
Со стороны это смотрится некрасиво.
Куратор Горохова таращит на эту женщину метр пятьдесят пять ростом испуганные глаза, думает, что ей ответить…
«Жанна, конечно, дура. Всё время кого-то боится».
Но Горохов уже привык к этой глупой и трусливой женщине; как ни крути, а его куратор — самый близкий здесь для него человек, и ему не нравится, что какая-то мелочь нападает на неё. И тогда он подходит к Масе и произносит:
— Вас, кажется, зовут Мария?
Мася оборачивается к нему и собирается с мыслями, чтобы что-то ответить, но собирается слишком долго. Андрей Николаевич спокойно продолжает:
— Теперь я буду выходить в степь каждый вечер.
Ну, тут уже Мася приходит в себя:
— Никто никуда без благословения Всеблагого выходить не будет, — бабёнка пытается говорить с ним строго, тон у неё безапелляционный, она думает показать ему, кто тут главный. Но на бывшего оперуполномоченного её тон не имеет никакого воздействия, и он сообщает ей всё так же спокойно:
— Я в результате перерождения утратил важную функцию, мне нужно её восстановить, для этого мне потребуется оружие, пистолет и винтовка, большое количество патронов к ним, а ещё, — он похлопал по своему обрезу, — будут нужны «двенадцатые» патроны для ружья, жакан и картечь.
— Я ещё раз вам повторяю, — начинает Мася, — без благословения Всеблагого…
Но Андрей Николаевич уже взял свою Жанну под руку и повёл её от входного шлюза по коридору. Жанна косится на него, видно, он её опять удивил.
На следующее утро Жанна появилась в его каморке ещё до завтрака. Женщина была в явно приподнятом настроении и не обращала внимания на то, что Андрей Николаевич без одежды. Впрочем, он и сам уже не очень смущался своей наготы перед нею. Ведь она была рядом, когда его извлекали из ванны. И пока Горохов брился после душа, она, усевшись на край его узкой кровати, стала ему рассказывать:
— Я только что от Всеблагого!
«А, вот почему она такая радостная! Удостоилась чести, значит».
— Он одобрил вашу просьбу насчёт оружия и разрешил нам три дня покидать убежище на час.
Тут бывший оперуполномоченный перестал скоблить себе щёку бритвой и повернулся к ней:
— И вправду хорошая новость.
— Угу, — она кивает довольно. — Мася ему прислала рапорт о нас, о нашем нарушении, но я ему всё рассказала, всё объяснила… Я сказала, что вы были в восторге от новых глаз, но как выяснилось, с ними ночью вы перестали попадать в цель из своего оружия и очень от этого расстроились. Вы сказали, что вам нужно восстановить свой навык, и Всеблагой согласился с этим. Он очень заинтересован в вашем мнении о новом оптическом органе и хочет от нас с вами экспертную оценку, и насчёт стрельбы тоже. Поэтому он нас благословил.
Андрей Николаевич смыл мыло с лица и посмотрел на себя в зеркало. Он завесил в комнате единственную лампу своей рубахой, и поэтому для нормальных человеческих глаз здесь было темновато. Но для «глаз варана»… Он, если хотел, мог разглядеть у себя на лице каждую щетинку. Мог читать древнюю бумажную книгу, даже поставив её в паре метров от себя. И поэтому он сказал своему куратору:
— Не знаю, как они будут вести себя впоследствии, но пока они меня… удивляют.
— В хорошем смысле? — уточнила Жанна.
— В хорошем смысле, — ответил он, надел ещё не совсем высохшее бельё и начал одеваться. — Пойдёмте, я хочу есть.
⠀⠀