Жанна сказала ему в самом начале, когда он ещё едва мог пройти сто метров и каждое движение вызывало у него в мышцах боль, что в свою нормальную физическую форму он вернется через пятьдесят-шестьдесят дней.

«Два месяца? Нет у меня двух месяцев».

Вообще-то времени у него было совсем немного, и поэтому на следующий день он всё с той же сумкой шёл уже от завтрака и до самого ужина, с перерывом на обед.

Сорок километров за тринадцать часов. Икры к ужину болели уже вполне ощутимо, ныла и спина, и даже мышцы груди. Но Андрей Николаевич был собой доволен. Сорок четыре километра за день — это был результат, которого он не постеснялся бы до метаморфозы. Мало того, он прошёл бы больше за то же время, если бы у него была нормальная, севшая по ноге обувь, а не шлёпанцы со скотчем. Жанна, просидевшая с ним весь день, кстати, не просила его прекратить нагрузки. И уже ближе к ужину он у неё спросил:

— Пророк благословил мои нагрузки?

— Да, — отвечала она. — Всеблагой сам заинтересовался возможностями вашего нового корпуса. Но больше всего его интересуют работа ваших оптических органов.

— Оптических? — переспросил Горохов, вытирая пот с лица куском простой тряпки.

— Да, он будет ждать вашей оценки их работы.

— Мы не должны заставлять Всеблагого ждать, — говорит тогда ей Горохов, — можем сегодня после заряда выйти из вашего дома.

Женщина смотрит на него с удивлением или даже с испугом и сообщает:

— На это нужно получить благословение… хотя бы тьютора Всеблагого.

— Ну так получайте, мне самому хочется узнать, на что способны мои новые глаза.

Андрей Николаевич, в отличие от всех остальных в столовой, получал больше пищи, и она была калорийнее; кроме того, он в этот день получил почти полный стакан белого порошка, как утверждала Жанна, чистого белка, который Горохов развёл водой и выпил в течение дня, но в итоге дневной тренировки он не набрал за день и полкилограмма веса. Зато в конце дня порадовал своего куратора тем, что у него заработал, как и положено, его ЖКТ. Она радовалась так, как радуется мать первенца, который делает первый шаг. Но это почему-то только разозлило Андрея Николаевича, и, чуть подумав, он спросил у неё:

— Послушайте, я стал быстро раздражаться и почти ничему не радуюсь… Раньше я любил пошутить, а теперь ловлю себя на мысли, что меня всё бесит.

— О, это нормально, — сразу успокоила его Жанна, — вам нужно от одного до трёх месяцев, чтобы ваша лимбическая система пришла в равновесие с вашей эндокринной системой, у вас гипоталамус и гипофиз ещё не в тонусе, вам нужно больше общаться, больше занимать, напрягать мозг.

«От месяца до трёх… Ладно, посмотрим».

— Сейчас мы каждый день усиливаем кровообращение, мозг получает всё больше питательных веществ, в нём запускаются новые процессы, образуются новые связи… Ваш мозг находится в стадии развития, вы не волнуйтесь, у вас всё будет хорошо.

Ему хотелось верить в её слова. Но он всё-таки немного сомневался.

— Значит, нужно продолжать упражнения? — только сегодня утром, впрочем, как и каждое предыдущее утро, он разглядывал себя в маленькое зеркало, в которое влезало только лицо. И никаких изменений особых не видел. Лицо его было всё такое же скуластое, костистое, а глаза на нём, с почти белыми радужками и почти эллипсоидными зрачками — страшными.

— Обязательно, — уверяла Жанна. — Но всё-таки их нужно как-то разнообразить. Кардионагрузки вы и так выдерживаете огромные. Надо делать что-то ещё.

«Разнообразить? Ну хорошо».

На следующий день она заглянула к нему, когда он ещё не встал с кровати. Зашла и, поздоровавшись, стала крутить головой и морщиться:

— У вас что, сломался кондиционер?

— Не знаю, нет… — ответил Горохов.

— Он у вас не работает.

— Я просто его не включал, — говорит он и садится на кровати.

У неё округляются глаза, когда она подходит к термометру на стене:

— Тридцать четыре градуса, — женщина глядит на него. — Почему вы не включили на ночь кондиционер? Вы боитесь простудиться?

— Нет, не боюсь, — сказал бывший оперуполномоченный. — Но в степи нет кондиционеров. Вот я и подумал: как мой новый корпус поведёт себя в степи ночью? Там мне приходилось спать и при более высоких температурах

— И как вы сегодня спали? — интересуется она.

— Слишком хорошо, — ответил Горохов и, предвкушая её реакцию, заранее усмехнулся.

И он не ошибся, Жанна смотрела на него во все глаза:

— А что значит — слишком хорошо спать?

— Это значит излишне спокойно, без пробуждений, а если ты спишь на песке в степи, лучше просыпаться раз в час, вставать, осматривать одежду и стряхивать с себя пауков и клопов, — объясняет ей Андрей Николаевич.

— Я никогда не спала на песке, — говорит она и начинает по привычке что-то набивать у себя в планшете.

— Ну что же… Благодарите за то своего Всеблагого, — произносит он и встаёт с кровати.

— Да, да, — соглашается женщина.

В этот день он решил дать ногам отдохнуть, провел на кардиодорожке всего два часа. Но вот плечам, рукам и мышцам груди пора было начинать тоже восстанавливаться. Отжимания и подтягивания, уголок.

— Вы знаете много разных упражнений, — кажется, его куратор была удивлена этому. Судя по её телу, она понятия о физических нагрузках не имела. А вот в Соликамске женщины… ну, те, которые могли себе это позволить… почти ежедневно посещали спортивные залы или, во всяком случае, бассейны. Там среди городской элиты царил культ здорового, сильного тела. И женщины в стремлении к совершенству зачастую превосходили мужчин. Андрей Николаевич, прекратив очередную серию отжиманий, бросил взгляд на Жанну. И невольно сравнил её со своей женой. Красавицей женой.

Наталья. Впервые за долгое время её образ появился в его мыслях. Появился и… и ничего у него не вызвал. Просто образ холёной городской женщины… которая должна скоро родить ребёнка. Но даже эта мысль не пробудила в нём никаких эмоций или воспоминаний. И Горохов, осознав это, — замер, застыл. Он не почувствовал желания её найти, встретиться с нею.

— Что с вами? — сразу насторожилась Жанна. — Вы плохо себя почувствовали?

Она очень внимательна к нему всё время, по сути, не отводила от него глаз, это раньше вызывало у него некоторое недовольство, а в данный момент и вовсе раздражало. Но он сдерживает своё раздражение и старается отвечать спокойно:

— Нет, чувствую я себя… — он, чтобы успокоить её, вместо своего обычного слова «нормально», заканчивает: — Хорошо.

Ему не хочется обсуждать с нею это своё неожиданное открытие насчёт жены. И он, так и не двигаясь, начинает перебирать в голове своих знакомых. Вспомнил Валеру генетика… и вдруг понял, что никогда, в общем-то, не испытывал к нему расположения. Валера… заика с дегенеративной внешностью… Бывший оперуполномоченный всегда относился к нему со снисходительностью… чтобы не чувствовать к нему пренебрежения… или… брезгливости?

— Андрей Николаевич! — окликает его Жанна и этим отвлекает от странных и не очень приятных мыслей. — Что с вами?

— Со мной? — переспрашивает он медленно. — Со мной всё в порядке, — и потом, уже возвращаясь из своих воспоминаний в окружающий мир бетона и электрического света, он произносит: — Может быть, сегодня на закате, после заряда, мы с вами выйдем на поверхность?

— Я запрошу разрешения у Андрея, — ответила ему куратор.

И он снова стал отжиматься. После ужина куратор сообщила ему, что тьютор Андрей не взял на себя смелость разрешить им покинуть убежище. Что завтра это решит Всеблагой с Масей.

А вечером перед сном Жанна, как всегда, его взвешивала. За этот день он набрал более полутора килограммов. Утром же, после утреннего моциона и процедур, у него осталось чистыми триста граммов. Мало. До того как лечь в ванну, его нормальный вес был восемьдесят пять килограммов при росте сто восемьдесят четыре. Сейчас же он вырос на три сантиметра, а его вес едва дотягивал до семидесяти. Да, у Горохова почти не было жира, и тем не менее его это не устраивало. Выносливость — это прекрасно, но не всегда можно было полагаться только на оружие. Жанна была права. Нужно было менять нагрузки. Ему нужна была физическая сила. Нужна была мышечная масса. Ну хотя бы для того, чтобы его в степи принимали без пренебрежения, как больного или измождённого.

«Триста граммов в день прирост… Даже до восьмидесяти кило мне придётся набирать вес месяц…»

Это было неприемлемо, у него не было столько времени. На следующий день после изнурительной утренней тренировки они решили пройтись по убежищу, и Горохов старался понять, видел ли он раньше эти длинные полутёмные коридоры, эти залы с высокими потолками и герметичными дверями, или нет. И никак не мог для себя это решить.

«Я же это помню… Я тут был, но когда? Или… я тут не был?».

Он ведь был у пророка до этого, и по идее сравнительно недавно… Но, убей Бог, не мог вспомнить, когда именно, при каких обстоятельствах это происходило. Разговор их помнил, помнил кожу пророка и человека по имени Скорпион… Но все мелочи, все подробности, даже помещения… всё было размыто, туманно. Это начинало ему досаждать. А как иначе: человека, который гордился своей памятью на лица, того, кто мог запомнить однообразную местность лишь по камням или термитникам, торчащим из песка, неясные, нечёткие обрывки каких-то воспоминаний могли только раздражать. Жанна шла рядом с ним и в своей манере косилась на него. Следила за каждым движением Горохова и эмоциями, что отражались на его лице. И тогда он сказал ей:

— У меня стало как-то плохо… с памятью. Я не могу точно понять, помню я что-то или мне кажется, как дежавю.

— Так это же нормально, вас должны были предупредить, что часть ваших нейронных связей будет разрушена, часть эмоций и бывших привязанностей уйдёт. Ваш мозг на семь или восемь процентов обновлён, причём обновляется в первую очередь кора, в том числе и сохранённые зрительные образы, да и общее оптическое восприятие людей у вас сформируется по новой. Я все первые дни ждала, что вы мне про это что-нибудь скажете, например, про цвета или размеры пространств и предметов. Но вы ничего не говорили, я даже удивлялась. В общем, вам нужно привыкнуть к тому, что мир будет немного отличаться от того, который помните. Ведь у вас поменялись и эмоции тоже, вы, наверное, это уже заметили, и всё это не только из-за обновления лимбической системы. У вас в организме увеличилось количество гормонов. И к этому нужно привыкать, нужно помнить, что ваш организм обновлён, вы же скинули как минимум десять лет. Это нужно учитывать. Вообще вам в ближайший год или даже два предстоит выстроить новые нейронные цепи, завести привычки, обрести навыки. К этому нужно просто привыкнуть и ждать.

Новость? Вот и поди реши. Кажется, его предупреждали об этом, предупреждали. Но сейчас эту речь своего куратора он слушал, как в первый раз.

«Зрительные образы… Новое оптическое восприятие? Что это вообще значит? Мой организм обновлён на десять лет? Отлично, отлично… Но смогу ли я теперь вспоминать лица людей? Жену я вспомнил… Валеру… Ну, его кривую физиономию трудно забыть… Тех двух парней, что жили с нами… Да, сыновья Самары… Их лица и характер я хорошо помню — И тут бывший оперуполномоченный понимает, что не может вспомнить их имён… — Зараза. Имя матери помню, а вот их имена… — но вот её лицо… — У неё смуглая кожа. Черные волосы… — он даже помнит её сильное тело, но лицо… Нет. И это не даёт ему поначалу покоя, но Горохов успокаивает себя: — Да и Бог с нею, зачем поминать мёртвых».

— Андрей Николаевич? — напоминает о себе Жанна. Она опять на него глазеет, даже не стесняется этого. — С вами всё хорошо?

«Сказать ей, что ли, чтобы не таращилась так беспардонно?».

Он думает, что когда-нибудь не выдержит этого её взгляда и всё ей выскажет, но… не сейчас. Здесь, в длинном полутёмном коридоре, где кроме них и бота, что толкает перегруженную грязным постельным бельём тележку, никого нет, бывший оперуполномоченный говорит ей, стараясь не показывать своё недовольство:

— Я просто задумался. Мне нужно многое понять.

— Главное, чтобы вы не волновались, — продолжает женщина. — Эту фазу переживают прошедшие первое преломление. Эта фаза у эмоциональных людей схожа с состоянием человека, недавно потерявшего кого-то близкого.

Нет… Эта бестолочь точно хотела вывести его из себя! Для него, человека достаточно хладнокровного, сравнение с какими-то эмоциональными людьми было… оскорбительным. И ему снова приходится себя сдерживать, когда он ей отвечает:

— Я не испытываю чувств утраты. Вообще ничего подобного.

— Нет? — спрашивает Жанна.

— Нет, меня теперь волнует то, как я буду ориентироваться в степи, смогу ли я вспомнить моих знакомых… Я сейчас прикидываю, как мне добраться, ну, например, отсюда до реки… И я, вынужден признаться, не уверен, что даже такой простой маршрут мне сейчас по силам.

— Это мужские навыки, — уверяет его куратор, — местность, стороны света, ориентация по солнцу и звёздам, — они у вас врождённые, они никуда не денутся, а приметы какой-то местности, лица и имена людей… это уже как получится; но не волнуйтесь, всё образуется, в том числе и это восстановится. Отношения со старыми знакомыми… вы их всех вспомните, по некоторым чертам, по особенностям, по манерам, хотя и не сразу.

Он выслушал всё это и напомнил ей:

— Я хотел выйти наружу, вы сказали, что сообщите об этом пророку.

— Всеблагой был занят и меня не принял, я ещё раз переговорила с Андреем, он обещал посоветоваться с Масей, — отвечала ему женщина.

— Просите его о том ещё раз, мне необходимо выйти, необходимо знать, как я буду чувствовать себя в степи, — голос его был твёрдый, холодный. Горохов больше не просил её, теперь он от неё требовал. — Я хочу выйти на закате, чтобы проверить свои глаза, этого, кажется, хотел и сам пророк, напомните тьютору об этом.

— Хорошо, я скажу, — сразу согласилась она. И они продолжили свою прогулку.

— Напомните сегодня же.

— Хорошо, — обещает женщина.

Эти нелёгкие мысли его не покидали, но и навыки, выработанные за годы, никуда от него не делись.

«Ну хоть это осталось!».

Он шёл и замечал всё, что могло быть интересным, всё, что носило скрытую информацию о месте его нынешнего пребывания. Уже по одному длинному коридору, по которому они шли, можно было получить представление о размере всего комплекса, по высоте залов — о его заглублении. Он стал думать о том, что площадь этого убежища будет как минимум больше пары гектар. И в землю он уходит метров на пятнадцать, никак не меньше. Он подмечал замки на дверях. На всех герметичных дверях были замки. Толщина дверного листа превышала пятьдесят миллиметров. Бывший оперуполномоченный уже понял, что это сооружение было создано либо предками, во время апокалипсиса, либо пришлыми. Такое могли создать северяне, но зачем им такое убежище тут, на краю вселенной. Он запоминал всё, что видел… Запоминал? Вот только зачем? Теперь ему не нужно было писать подробные рапорты руководству Трибуналом. Теперь от Трибунала ему нужно было держаться подальше, отныне он был сам по себе, но после того как он переродился, старая привычка оперуполномоченного от него никуда не делась. Вот он и запоминал. Обращал внимание на мелочи. Например на то, что дети тут, в прибежище пророка, встречались, а старики нет. Нет, даже не старики, а люди старше пятидесяти. Ни одного человека преклонного возраста Горохов здесь не встречал.

«Меня укладывали в ванну номер шестнадцать. Значит, шестнадцать — это минимум. Конечно, у них нет стариков, все, кто стареет, идут на омоложение, — он задумывается. И ему кажется, что, в общем-то, это неплохое место. — Кажется, Люсичка отодвигала свою старость не один и не два раза». Сейчас он не мог вспомнить нюансы и поэтому спросил:

— А где сейчас Церен?

Жанна опять глядела на него… Но на этот раз ему показалось, что в её взгляде промелькнул испуг.

«Интересно, что это с нею?».

Она так ему и не сказала, где сейчас находится Церен. И вскоре они вернулись в медицинский блок.

⠀⠀