Он вылез из кабины, не произнеся ни слова; время слов закончилось, теперь пришло время дела. Просто взял одну трёхлитровую баклажку с водой, винтовку и свою флягу. Всё остальное нужное было в бездонных карманах его пыльника или в глубоких карманах галифе. Уполномоченный просто открыл дверь кабины и, не попрощавшись, вывалился на адский жар со всеми вещами. Хорошо, что машина была под навесом. Но раскалённый воздух даже тут сразу окутал его иссушающим зноем. Хотелось сразу вернуться в прохладную кабину, но Горохов уже приступил к работе. Вернее, к последним приготовлениям перед основной работой.

Сразу к тумбе, что торчала из земли на расчищенной от песка площадке, он не пошёл. А полез в ремонтный ящик, что был под кузовом рядом с одним из баков. Оттуда он вытащил специальный ключ, а ещё пластиковую коробочку с запасными свечами. Коробочку он спрятал к себе в карман, а потом пошёл и открыл капот. Уполномоченный не доверял Халипу Адылю Аяз Оглы, и поэтому, присев на горячее железо, стал со знанием дела выкручивать свечи зажигания. Он выкрутил две и принялся за третью, когда появился Оглы. Он был, как всегда, без очков и респиратора. Проводник заглянул под капот и, увидав, что происходит, удивлённо спросил:

— А что ты делаешь?

— Ну, знаешь… — начал Горохов абсолютно серьёзным тоном, — ты мне очень понравился, Халип Адыль Аяз Оглы. И я решил, что хочу продолжить знакомство с тобой, — уполномоченный уже выкрутил третью свечу и стал крутить последнюю, — поэтому я хочу выйти из этого милого домика с веществом в кармане и увидеть свой грузовик — ну и тебя, конечно.

Но Оглы уже всё понял, он попытался схватить Горохова за руку.

— Э, да ты что?

Но Горохов ловко вырвался и усмехнулся:

— Тихо, тихо, Халип Адыль Аяз Оглы… Ты же говорил, что мне ничего не угрожает, что я выйду оттуда, и ещё до темноты мы с тобой отсюда уедем.

Но всё благодушие, всё спокойствие уже испарились из этого человека, он снова схватил Горохова за кисть руки.

— Отдай свечи!

Схватил сильно. До сих пор этот человек казался уполномоченному крупным, но каким-то рыхлым и безвольным, человеком, которому по большому счёту всё равно и который просто не хочет ни о чём с ним говорить. Но Андрей Николаевич ошибался. Аяз держал его руку, словно тисками сжимал. Он не собирался её выкручивать, скорее держал очень крепко, а когда Горохов попытался вырвать руку, он схватил и другую.

— Пожалуйста, верни свечи.

— Подождёшь меня тут… Ты же говорил, что мне ничего не угрожает, а значит, я вернусь, и мы спокойно отсюда уедем. — повторял уполномоченный, пытаясь освободиться от рук Аяза.

— Ничего не предрешено! — выдыхал Халип Адыль Аяз Оглы, — Ты можешь там остаться, а мне нельзя заходить в Блок, меня там дезинтегрируют, а пешком мне до моих укрытий не дойти.

Но уполномоченный рисковать не собирался, он не хотел выйти из здания и понять, что Оглы уехал, а ему остаётся только присесть рядом со штабелями сушёных даргов и тоже высохнуть.

— Грузовик мой, — ответил уполномоченный и, поняв, что просто так от проводника не оторваться, он чуть оттолкнул его и, поскольку тот упёрся для противодействия толчку, дёрнул его на себя, опустив голову вниз, чтобы лбом встретить лицо противника. Дорогие очки Горохова слетели с лица…

«Лишь бы были целы», — мелькнуло в голове у Андрея Николаевича. Но сейчас ему было не до них, на всякий случай у него были запасные, дешёвые.

А удар вышел неплохой, но Халип Адыль Аяз Оглы, что называется, не поплыл, но Андрею Николаевичу удалось вырвать из его «клещей» свою левую руку, и сразу он наносит акцентированный удар ему снизу вверх, под правый локоть, под правое ребро в печень. Может быть, и не очень сильно, но достаточно точно. Удар в печень — не шутка. Пусть даже и не такой сильный, как хотелось бы. Общий спазм брюшины сразу передёрнул тело Оглы, и ноги у него чуть подкосились. Он немного нагнулся вперед. Теперь руки Горохова были свободны, он хватает Халипа Адыля Аяз Оглы за голову и резко дёргает её вниз, встречая правым коленом. Вот этого удара Оглы уже перенести на ногах не смог, он валится навзничь на присыпанный песком бетон. Его рот открыт, а глаза крутятся в орбитах, словно у наркомана. Он раскачивается в попытках встать. Это даже не нокдаун, это нокаут. Но Горохов не дожидается, пока он придёт в себя. Уполномоченный поднимает свои шикарные очки с земли, осматривает их, надевает. С ними всё в порядке. Он берёт винтовку, поднимает баклажку с водой. Всё, пора заняться делом.

— Ты не лежи тут долго без фуражки — схлопочешь тепловой удар, — говорит он, вешая винтовку на плечо. — Лезь в кабину, там кондиционер, аккумулятора хватит ещё минут на сорок. Не скучай тут без меня.

Уполномоченный, не дожидаясь ответа, выходит из тени на обжигающее солнце и идёт к бетонной тумбе, что торчит на расчищенной от песка площадке перед огромной стеной Блока.

Он не может рассмотреть на тумбе никаких кнопок. Пока не подходит ближе. «Кнопка» — это и не кнопка, в общем-то, это всего-навсего просто кусочек бетона, торчащий чуть выше общей плоскости тумбы. Горохов, не раздумывая, прикасается к этому выступу. И ничего не происходит. Никаких ворот в огромной стене перед ним не открывается. И тогда Горохов, вспомнив слова Оглы о винтовке, снимает оружие с плеча и приставляет его к тумбе. «Ну а теперь?».

Он снова нажимает на выступ на тумбе. И под ним как будто едва заметно дрогнула земля. А перед ним… Почти в половине стены огромного здания у основания появляется чёрная щель, и эта щель растёт, открывая проход величиной в полздания.

«Да, кажется, с винтовками туда и вправду не пускают».

Он не собирается экспериментировать и оставляет своё оружие на страшном солнце, а сам идёт к открывающейся чёрной пасти огромных ворот. И останавливается у самого входа.

Наверное, это было что-то нервное, но на самом пороге здания, к которому он стремился почти неделю, его начинает разбирать кашель. Приступ приходит внезапно. И проходит весьма не сразу. Ему потребовалась почти минута, чтобы выплюнуть из себя все кровавые сгустки.

«Будем надеяться, что у пришлых здесь нет камер слежения и они всего этого не видели».

Горохов выпивает воды и надевает респиратор.

Оглы и тут не соврал, там, уже внутри здания, есть такая же бетонная тумба, как и у входа.

«Значит, можно и выйти отсюда».

Только после этого он переступает «порог» здания и входит в Блок.

И ещё до того, как огромные ворота за ним стали опускаться, он услышал очень знакомый и очень неприятный щелчок. Не узнать этот звук он не мог.

«Вот зараза!»

Так щёлкает дозиметр; пока щелчок был единичный, возможно, тут чуть повышен фон. И тут из дозиметра доносятся ещё три щелчка, один за другим.

Как бы там ни было, торчать тут истуканом резона не было. Вот только после того, как за ним опустились ворота, света стало мало, и Горохов снимает свой дорогой «Спектр» и прячет очки в нагрудный карман пыльника. Вот, так лучше.

Он сразу замечает рядом с собой… да нет, повсюду… тёмные овальные баки, а к ним тянутся провода, провода, или, может, это тонкие трубки, есть, правда, и толстые. В прошлый раз, когда он был на базе пришлых, так с такими же проводами и трубками были ванны, в которых кого-то выращивали. Андрей Николаевич не сомневается, что в этих баках тоже кого-то производят. Да, именно производят, только в отличие от прошлого комплекса в этом всё развёрнуто по-крупному, в промышленных масштабах.

На всех баках светятся полосочки-индикаторы, эти полосочки и есть главный источник света. А прибор измерения радиационного фона снова начинает щёлкать, он словно напоминает ему: пока ничего страшного, но просто стоять тут не надо.

Да, не надо. Ещё и жара тут нестерпимая. Он глядит на градусник: семьдесят один! А справа от него, в месте, где не было овальных баков с трубками, какие-то кучи; он приглядывается и понимает: это аккуратно сложена пара сотен сушёных даргов.

«Приготовили на переработку. Не попасть бы в эту кучу. В общем… нужно идти; как там говорил Оглы — дорога пойдёт вниз и в конце будет свет. Вон он, кажется».

Тут Андрей Николаевич открывает баклажку и выливает себе на плечи и голову немного воды.

«Ну всё, стоять и тянуть время… даже и причин нет».

И он двинулся вдоль бесконечной череды баков, на ходу, скорее машинально, чем обдуманно, откидывая полу пыльника и взводя курки на обрезе. На всякий случай. Потом он трогает револьвер и потряхивает левой рукой: на месте ли пистолет в рукаве? Когда всё его оружие оказывается там, где оно и должно быть, ему становится легче.

«Ладно, как-нибудь выберемся…»

А дорога между баками и вправду с уклоном, идти вниз легко. Было бы легко, если бы с каждым сделанным шагом дозиметр не трещал всё чаще, всё настойчивее.

Он останавливается и смотрит назад, смотрит на тумбу с кнопкой.

«Надо было сразу проверить, откроются ли ворота».

Но возвращаться назад — нет, Андрей Николаевич снова идёт вниз мимо бесконечных баков. Теперь пошли баки побольше, полоски на них светятся иные. А впереди, внизу, уже отчётливо видится большое светлое пятно.

Снова трещит дозиметр. Да, чем ниже он спускается, тем чаще раздаются щелчки. Он уже не сомневается: когда он спустится в светлый зал к резервуару, там радиационный фон будет превышать норму — вот только насколько?

Он глядит на термометр и невольно замедляет шаг.

Семьдесят три!

Это реально жарко. Даже для него. Он переключает в респираторе вторую скорость, теперь нагнетатель загоняет в маску воздух быстрее, теперь он чуть прохладнее окружающего. Да, так ему дышится полегче. А главное, у него ещё есть одно положение, тогда респиратор будет загонять воздух ещё быстрее, но встроенный в маску аккумулятор на третьей скорости долго не протянет. Поэтому пока так.

«Так, растягивать это удовольствие что-то не хочется. Нужно закончить всё побыстрее».

Он заставляет себя ускорить шаг и уже через минуту может разглядеть, что вход в светлый зал весь… Сначала он думает, что там, вокруг входа, собралось большое количество чёрных труб. Они извиваются, укладываются в петли, расползаются от света во все стороны, там же, среди чёрных труб, возвышаются большие баки, которые в два раза выше тех овальных баков, что он видел на входе и на спуске. Он не сомневается:

«В этих кастрюлях растят кого-то крупного».

Он снова машинально откидывает полу пыльника и снова трогает пуля. Наличие хорошего оружия, проверенного и мощного оружия его всегда успокаивало. И он снова прибавляет шаг. И тут, когда Андрей Николаевич подходит ближе, он узнаёт эти чёрные… трубы! Уполномоченный видел их, он принял их тогда за остовы каких до черноты, до углей обгорелых деревьев, с которых он собрал своё первое вещество.

«Оказывается, это трубы, в тот раз зачем-то поднявшиеся на поверхность».

Ладно, надо идти, и он идёт, хотя счётчик-прищепка на воротнике пыльника уже не умолкает, трещит, трещит и трещит… Горохов даже не хочет глядеть на его экран. Он и без этого знает, что фон уже превышен. И значительно. А тут ещё уполномоченный почувствовал, что ему жарковато. Мягко говоря. Он кидает взгляд на термометр.

Семьдесят шесть. Впрочем, ничего удивительного, Оглы говорил ему, что в зале будет жарко. Он для этого и воды с собой взял запас.

Андрей Николаевич наконец подходит к большому проёму без двери. Тут он снова вспоминает про свои очки, так как свет из зала буквально слепит его, и это при том, что он ещё туда даже не вошёл. Горохов надевает свой «Спектр», снова открывает баклажку и снова выливает на себя немного воды.

Теперь ему ясно, откуда тут столько света. Сначала он подумал, что потолка просто нет, но потом понял: над огромной залой лежит большое стекло. Кое-где на нем виден песок, ветер туда нанёс. Сам зал неровной, округлой формы, и стены тут из того самого «горелого» материала, что и чёрные трубы перед входом. Солнце через стекло проникает в зал, тут очень светло, а ещё, едва он сюда вошёл, дозиметр перешёл на новый уровень оповещения. Теперь он издавал не щелчки, теперь гудел ритмично с интервалом в несколько секунд. Горохов уже знал, что тут, в этом зале, фон представляет опасность для здоровья.

Семьдесят семь!

Нужно было искать резервуар, но вот как раз резервуара в зале не было. Посреди зала был какой-то бортик, типа борт небольшого бассейна глубиной в полметра. Этот бассейн с бортиком располагался как раз под самым солнцем, что проникало в зал через стеклянную крышу. Но вот только в бассейне ничего не было, он был абсолютно пуст.

«Наврал, что ли, Оглы, где тут резервуар?».

Горохов ставит наполовину пустую баклажку на пол рядом со входом и идёт дальше.

⠀⠀