– Михаил Андреевич, а вы все же обманули меня, – укоризненно попенял Нелидов Вишецкому. – Не сказали, что с той же просьбой обратились к Кутепову. А тот, в свою очередь, к Якушеву. Я ведь вас спрашивал, но вы промолчали об этом. И тем самым поставили меня в очень непростое положение.

Его наниматель не то, чтобы покраснел, но глаза Вишецкого обеспокоенно забегали.

– Послушайте, милейший Николай Владимирович. Мне, признаюсь вам, очень стыдно за свой поступок. Но я так боялся, что вы откажетесь. Только поэтому и промолчал. Каюсь!

Мне подумалось, что там могли и забыть о моей просьбе. И она вам никак не помешает. А вот как все обернулось. Не сердитесь на старика. Внучка для меня все. Лиза не просто вернула меня к жизни. Она придала силы продолжать жить! Вы же были первым, кто видел ее и сообщил мне, что с ней все в порядке. Спасибо вам, Николай Владимирович. Огромное спасибо!

Они сидели на открытой веранде загородного дома Вишецкого, куда тот пригласил Нелидова. Позади был роскошный обед, а сейчас они наслаждались сигарами, время от времени смакуя восемнадцатилетний коньяк Курвуазье из хрустальных бокалов. Сидели вдвоем. Вишецкий не стал больше никого приглашать, потому что хотел поделиться с Николаем радостью, для остальных его друзей пока неизвестной. Недавно он получил второе письмо от внучки и хотел им похвалиться. Лишь Нелидов был в курсе его чаяний и дел относительно Лизы. И ему одному Вишецкий мог довериться полностью.

Когда Нелидов вернулся в начале осени во Францию, он отчитался о своей нелегальной поездке в Россию, строго предупредив, что она сама и ее результаты должны оставаться тайной. И так как ротмистр не обращался во время своего нахождения в России в польское посольство и никак не проявился, для всех их общих знакомых он уезжал по личным делам в Польшу. Конечно, Михаил Андреевич обрадовался, узнав, что его внучка жива и здорова, не затерялась в горниле революции и Гражданской войны, смогла устроить свою жизнь. Однако еще более того он желал приезда Елизаветы в Париж. А вот с этим-то Нелидов ему помочь не смог. И, как выяснилось, по его же, Михаила Андреевича, вине. Вишецкий, понимая свою оплошность, рассчитался с ротмистром полностью и настоял на выплате премии. Хотя, по мнению самого Нелидова, он ее не заслуживал. Впрочем, ротмистр был человеком порядочным и ценил это качество в других. Он простил Вишецкого и не стал его обижать отказом от премии. Да и, честно говоря, его возвращение через советско-польскую границу могло считаться поистине эпическим подвигом. Как Нелидов выяснил на собственном опыте, попасть в Советский Союз было гораздо легче, чем его покинуть.

Он довольно легко проник в приграничную зону и, помня указания контрабандиста, нашел Василису Корбут, которую все в округе звали Корбутихой. Еще не видя ее, он представлял себе этакую бой-бабу, огромную, с командирским голосом. И удивился, увидев молодую женщину около тридцати лет, как говорится, в самом соку, с какими-то чарующими чертами лица восточного склада и пепельными волосами, густыми и вьющимися. Роста она была среднего, а голос на удивление мелодичен. Одетая даже элегантно, Василиса со своей чужеродной внешностью явно выделялась среди других женщин этого городка и уже тем привлекала мужское внимание. Она выслушала его с недоверчивой улыбкой, но затем кивнула. Окинула откровенным взглядом и сказала:

– Мой деверь предупреждал о вас. Пока поживете у меня, а я пошлю ему весточку. Когда он явится, не знаю. Ждите.

У нее в доме Нелидов вынужден был прятаться целую неделю, большую часть времени прячась на чердаке. Там был устроен настоящий тайник для хранения контрабанды. И Николай проводил дни и ночи, валяясь на узком топчане среди тюков, рулонов ткани, коробок с мылом и пачек папирос на любой, самый взыскательный вкус. Василиса приносила ему еду утром, перед тем, как уйти в лавку, и вечером, после возращения. После ужина она разрешала ему спуститься в сад из старых яблоней и груш, чтобы немного размяться. Соседей Василиса не боялась. Говорила, что все они связаны с контрабандой и выдавать не станут из опасения: как бы не донесли на них самих. Но вот представителей власти откровенно побаивалась. В отличие от польских чиновников, советские взятки открыто не брали. И вовсе не из-за того, что все были идейными, а просто старались не только получить мзду, но и отличиться. Поэтому были способны на предательство, если получали от него выгоду. О тонкостях контрабандного ремесла Нелидову рассказала Василиса. Она подолгу задерживалась на чердаке, описывая своему тайному квартиранту все прелести жизни приграничного городка. Попутно он узнал и ее биографию. Мать Василисы была родом из Литвы, а происхождением – из литовских татар. Вот откуда взялась ее своеобразная внешность. Отец был местным землемером, погибшим на войне. Невестка контрабандиста в свое время закончила городское училище, и ее речь отличалась грамотностью. Вдовой Василиса была уже давно. Мужа призвали в начале войны, и уже в сентябре его убили. С тех пор она и управляла лавкой, торгующей, понятно, контрабандным товаром под видом комиссионного. Довольно скоро Николай догадался, что на чердак ее влечет не стремление к бытописательству, а сугубый интерес к нему как к мужчине. Василиса, сидя на топчане, выставляла из-под платья ноги в черных чулках и замшевых ботинках на каблуке так, чтобы он смог по достоинству оценить ее стройные икры и тонкие щиколотки. Грудь ее, едва прикрытая легкой косынкой, волнительно покачивалась во время разговора. Отвести от нее взгляд Нелидову было трудно, потому что сидел он на табурете между тюками, в опасной близости от Василисы, почти упираясь своими коленями в ее. Веяния эмансипации еще не дошли до белорусского Полесья. И вдовушка, предлагая себя, ждала решительных действий от Николая. Сама же активность не проявляла. Третьим вечером Нелидов не выдержал искушения и во время ее монолога притянул к себе и поцеловал во влажные пунцовые губы. Василиса ойкнула, оборвала свою речь, отвечая на поцелуй, и осталась ночевать на чердаке. Эту и все последующие, до самого отъезда ночи Нелидов проводил в очень приятной компании, не позволявшей ему до утра сомкнуть глаз. Отсыпался он днем. А вот откуда брала силы Василиса, трудившаяся почти круглосуточно, можно было только гадать.

Наконец появился Корбут. По заведенному порядку он взял аванс, пообещал вернуться и пропал еще на сутки. Он пришел в середине ночи, колотя в двери все время, которое понадобилось полуодетой Василисе на то, чтобы спуститься вниз и привести себя в относительный порядок. Корбут, понятно дело, догадался обо всем и показал невестке кулак. Та же, в свою очередь, погладила ручку чугунной сковороды. Контрабандист в ответ лишь хмыкнул и махнул рукой. Расставание с вдовой вышло коротким, но страстным. Василиса сама обняла его и наградила чувственным поцелуем. Эта женщина ничего не требовала и ни о чем не просила. Ее красивое лицо в облаке непричесанных волос и прощальный взгляд синих глаз надолго сохранились в памяти Нелидова.

Часы показывали второй час ночи, когда Корбут вывел его из города и направился в лес. Контрабандист на этот раз был один и шел налегке. В хорошем темпе они проделали весь обратный путь в Польшу, насчитывающий не более десяти верст. К первым петухам Корбут перевел Николая на польскую сторону. Последний этап их путешествия был не долгим. Выйдя на окраину Ракова, Корбут предложил расплатиться. Нелидов достал заранее приготовленную пачку долларов и вручил контрабандисту. Тот при бледном свете начинающегося дня, послюнявив пальцы, быстро пересчитал купюры и удовлетворенно кивнул.

– Эй, пан Николай, – сказал он. – Пан знает: плохо мы с вами начали, да добрже закончили. Вот и границу перешли, как у вас говорят, без сучка и задоринки. Такой серьезный человек, как пан, всегда найдет понимание у здешних обывателей. Обращайтесь за помощью, если пану будет надо.

Они попрощались почти дружески и, уже собираясь расходиться, услышали шаги. Шли двое или трое. Корбут замер, по привычке сунув руку в карман. Нелидов тоже нащупал рукоять револьвера под пиджаком. Он было подумал, что Корбут снова начал чудить, но тут из-за угла вывернули двое жандармов с винтовками за плечами. Так как вещей с ними не было, по мнению жандармов, на контрабандистов или воров ранние прохожие не тянули. Представители власти ограничились проверкой документов и посоветовали пану Нелидову выбирать себе дорогу получше, а не ходить по улицам, где его могут ограбить. Тот вежливо поблагодарил, и жандармы продолжили патрулирование. Корбут подмигнул Нелидову и исчез в закоулке. Теперь ротмистр был предоставлен сам себе. На станции он купил билет и сел на варшавский поезд. Прекрасно выспавшись в отдельном купе, Нелидов поздравил себя с удачным возвращением из России и в честь этого события выпил коньяка в вагоне-ресторане. Однако если ротмистр думал, что все трудности на его пути закончились, то, как очень скоро выяснилось, он ошибался.

Дело было в том, что его отсутствие в течение трех недель показалось подозрительным тем людям из контрразведки, в чьи обязанности входит наблюдение за иностранцами, приезжающими в страну. Французский паспорт на русскую фамилию привел их к версии о шпионаже. Не успел Нелидов вернуться в свой номер в Европейской гостинице, который он все время оплачивал, как к нему заявились суровые молодые люди с военной выправкой, предъявили документы и вежливо попросили проехаться с ними по Варшаве. Отказывать такой организации, как Дефензива, было бы не разумно. Нелидов отбыл с молодыми людьми и возвратился в гостиницу через четыре дня с отросшей на лице щетиной, в грязной рубашке и с уже заживающим фиолетовым кровоподтеком под глазом. Французскому консулу, обратившему внимание на последнее прискорбное обстоятельство, одним из руководителей этого ведомства было сказано, что господин Нелидов слишком долго испытывал терпение их сотрудника, за которого лично он приносит свои глубочайшие извинения.

После тюремной камеры Николай решил, что он имеет право восстановить свое самочувствие с помощью оставшихся от поездки денег, потратив их на все удовольствия, которые может предоставить ему польская столица. В Париж он приехал слегка осунувшимся и бледным от бессонных ночей и обильного приема алкоголя внутрь. Зато он щеголял в дорогой одежде, сшитой во Франции и купленной в Польше, причем за немного меньшую цену. Первым его побуждением было поехать к себе и хорошенько выспаться. Но при некотором размышлении Николай отправился сразу к Вишецкому. Пусть тот видит, как нелегко пришлось его посыльному.

И вот теперь, спустя месяц после приезда, сидя за бутылкой коньяка со своим бывшим нанимателем, Нелидов мог полностью расслабиться. Денег, полученных им за поездку, с лихвой хватило на лечение Аньес. Она начала поправляться и сейчас находилась в пансионате на юге Франции. Было время, когда эта девушка помогла ему выжить в чужой стране. И он возвратил ей долг сполна. Вот лишь ответить на ее чувства Нелидов все не решался, потому что порой в его памяти возникали другие образы, столь же притягательные и заставляющие испытывать волнение в крови. Глафира с ее внешней самоуверенностью, грубоватостью и глубоко скрытой нежностью. Василиса, невесть откуда взявшаяся в Полесье, независимая, привыкшая пробиваться в жизни самостоятельно, и в тоже время слабая и женственная. И то, что они остались в прошлом, для него ничего не решало. Он сожалел об этих женщинах слишком сильно. И это его сожаление не пускало в сердце любовь к Аньес. Так разъяснил он себе собственную боязнь серьезных отношений с девушкой, достойной самой сильной и преданной любви.

Николай в пол-уха слушал рассказы Вишецкого о прошлой жизни и мечтательно улыбался, вежливо кивая в знак уважения к его словам. И пропустил тот момент, когда Михаил Андреевич снова вернулся в настоящее.

– А я ведь не во всем вам признался, – с хитрецой в голосе сказал он. – Держался весь день изо всех сил, чтобы раньше не выболтать. Готовы услышать новость?

– Какую новость? – переспросил Николай, уже догадываясь, что скажет ему Вишецкий.

– Я не просто получил письмо от Лизы. Оно ведь не первое, а второе. К нашей с ней переписке я успел привыкнуть. Новость заключается в том, что Лиза едет во Францию. Насовсем. Вы представляете?

– Да, конечно! И когда она приезжает?

– В ноябре! Она написала, что ближе к концу месяца. Подумать только, осталось всего два месяца, и моя внучка будет жить со мной.

– Поздравляю вас, Михаил Андреевич, – произнес Николай, стараясь, чтобы его улыбка была не вымученной, а непринужденной. – Я надеюсь, вы помните наш уговор: Лиза не должна знать о моей поездке в Россию.

– Безусловно, я все сохраню в тайне! Я же понимаю, что люди, которые вам помогли, остались там. И нельзя, чтобы они пострадали. Я буду нем как рыба!

– Верю!

– И сейчас я открою вам тайну, Николай Владимирович, – Вишецкий заговорщицки подмигнул Нелидову. – Вы первый об этом узнаете. Я покупаю Лизе квартиру. Она взрослая, самостоятельная девушка, и я не вправе навязывать ей свое постоянное присутствие. Знаете, я решил, что предоставлю ей выбор, где жить. Но свою квартиру моя внучка должна иметь.

– Вы уже нашли ее?

– Знаете, да! На Монмартре. Превосходный дом. Небольшая квартирка из четырех комнат на пятом этаже. Тьфу! Все время забываю. Французы называют его четвертым, пропуская цокольный этаж. Для молодой девушки, думаю, подойдет. И что мне особенно нравится, под домом есть подземный гараж. Лиза может ставить там машину.

– Вы и автомобиль приобрели?

– Пока нет. Для этого мне понадобится ваша помощь, дорогой Николай Владимирович. Кто же лучше выберет марку?

– Намекаете на мой опыт таксиста?

– Перестаньте! Какая ерунда! Мне нужен ваш опыт автомобилиста. А тот факт, что вы работали таксистом, не должен вас унижать. Наоборот! Вы не сломались, не стали причитать по кабакам о потерянной России, а нашли в себе мужество принять случившееся с нашей страной и продолжать жить.

– Спасибо!

– Не за что! Давайте лучше нальем еще этого чудесного коньяка и выпьем за всех тех русских молодых людей, которые, я верю в это, докажут всему миру, на что они способны!

Нелидов отправился в спальню для гостей ближе к полуночи, уже нетвердо стоя на ногах. Так напиваться он не позволял себе уже давно. Добрейший Михаил Андреевич, затянувший у себя песню про ямщика, и не представлял, кому он покупает квартиру, автомобиль и для кого собирается жить. Что же, будем надеяться, что приезд Елизаветы Крушевиной, сотрудницы ОГПУ, не приведет ее родного деда к личному краху и гибели.

Надежда – это все, что ему остается.

Нелидов прошел в ванную комнату и посмотрел на себя в зеркало. Он дал слово не только Антону, но и самому себе, что будет молчать и ни во что не ввязываться. Так он и поступит.