Середина августа порадовала москвичей теплыми и солнечными днями. Однако сентябрь был уже не за горами, и наступление осени давало о себе знать. Особенно по утрам. В один из таких дней Изломин был вызван к Демиденко, заместителю начальника 6-го отделения, непосредственно разрабатывающего операцию. При всей своей занятости тот старался входить во все подробности и лично инструктировать сотрудников, участвующих в ней. С ним Антон познакомился вскоре после встречи с Пиляром. Именно перед ним и отчитывалась Воронова. Худощавый, коротко стриженный шатен, он был ненамного старше самого Изломина и, как про него говорили, обладал аналитическим умом. В Гражданскую он служил в Особом отделе сначала армии, а потом фронта. Демиденко дружил со Столяровым и к Антону отнесся хорошо. Едва познакомившись, они нашли общий язык. И даже вспомнили Туркестан.

Но во второй раз встреча вышла более прозаической и деловой.

– Ну что, Антон Юрьевич? Я вижу, вы полностью освоились в роли члена контрреволюционной организации, – сказал шутливо Демиденко, пожимая Изломину руку.

– Старался, как мог, – в тон ему ответил Антон.

– Со стороны наших товарищей к вам нареканий нет. Особенно нахваливает вас Александр Александрович. И, кстати, что с работой? Я имею ввиду школу.

– Оттуда я уволился. Пока являюсь безработным.

– Ну, без работы-то мы вас, дорогой товарищ Изломин, не оставим!

Демиденко пристально посмотрел на него. И уже серьезно произнес:

– Пришла пора для полностью самостоятельных действий, Антон Юрьевич. Вы догадываетесь, о чем пойдет речь?

– О поисках внучки влиятельного эмигранта?

– О ней самой. Мы не считаем, что просьба господина Щеглова имеет какую-то важную подоплеку. Однако, возможно, это еще одна проверка. И так как мы должны исходить из худшего, то ваше задание будет заключаться в реальных поисках этой девушки.

– Понимаю. Я должен действовать частным образом.

– Совершенно верно! Как обычное частное лицо. Однако в случае необходимости вы получите нужную помощь от наших органов на местах. А потребуется, так связывайтесь непосредственно с нами. Естественно, через канал связи, который мы оговорим с вами позже. А теперь скажите, что известно о девушке?

– Совсем мало, Николай Иванович. Ее зовут Елизавета Георгиевна Крушевина. Родилась в Петербурге в 1904 году. Во время Гражданской войны жила с матерью и братом в городе Острогожске. У этого эмигранта, ее деда, в тех местах было имение.

– Острогожск, Острогожск. По-моему, есть такая станция.

– Да, небольшая. В Воронежской губернии, неподалеку от Тамбовской.

– Как фамилия деда?

– Вишецкий.

– Из дворян?

– Нет. Происхождения он скромного. Мы навели справки. Вишецкий занимался крупной торговлей. Имение в сто десятин земли он купил еще в конце прошлого века. Выстроил там усадьбу.

– Что ж, тогда начинайте оттуда. Поезжайте в этот Острогожск и попробуйте найти девушку.

– А что мне ей сказать, когда найду? Вполне возможно, что она спросит меня об этом.

– Скажите ей правду. У нее во Франции есть родной дедушка. Передайте ей привет от него. Пусть напишет ему письмо. Вы же пообещаете передать.

– А если она спросит, откуда мне это известно. Может ведь посчитать мои слова провокацией.

– Сошлитесь в таком случае на Якушева. Он часто бывает за рубежом. Вы с ним знакомы, и он вас попросил. Есть еще вопросы?

– Товарищ Демиденко! А если я ее не найду? Такое ведь тоже может быть.

– Значит, не найдете. Отрицательный результат тоже является результатом. Конечно, мы привлечем все свои возможности, чтобы помочь вам отыскать Крушевину. Но всякое может статься. Она и замуж могла выйти, и даже умереть. Временем мы вас не ограничиваем. Пробуйте, товарищ Изломин. Пробуйте.

– Я поеду один?

– Так будет лучше всего. И вам, Антон Юрьевич, потребуется легенда, как говорят разведчики.

– Если говорить о легенде, Николай Иванович, то есть у меня одна мысль. Может быть, я займусь фольклором? Сейчас этнография стала очень популярной наукой. Насколько я знаю, многие научные работники и студенты ездят в экспедиции по губерниям, изучают устное творчество: песни, частушки, городской фольклор и все такое прочее.

– А что? Неплохо придумано! Давайте так и поступим. Станете изучать фольклор. Надо подготовить соответствующее удостоверение и командировочное предписание. Я дам указание. Как только документы будут готовы, можете выезжать. Дату начала командировки проставьте сами.

Демиденко встал и протянул руку, прощаясь.

– До свидания, Антон Юрьевич. Желаю вам успеха!

– До свидания, Николай Иванович.

Напутственный таким образом, Антон начал собираться в дорогу. Чекисты сработали быстро. И уже спустя день он стал сотрудником только что открывшегося в Москве Центрального музея народоведения. Оформили его официально. И Антону пришлось походить четыре дня на новую работу. Причем не просто ходить, а поучаствовать в оформлении экспозиции народов СССР на Мамоновой даче. Называлась она Этногалереей. При начальной неразберихе никто в музее особенно не заинтересовался новым сотрудником. И его командировка в Центральную Россию тоже была устроена очень быстро. Утром Антон получил командировочное предписание, а после обеда в кассе бухгалтерии ему выдали деньги. При обычном уровне множества всяческих согласований это было необычайно быстро. И Антон отдавал себе отчет, что бюрократизм советских государственных учреждений в ЦМН оказался неожиданно беззубым не сам по себе, а в следствие телефонного звонка «сверху».

Помимо обычных в таких случаях документов, он был снабжен бумагой, по которой все органы власти обязаны были оказывать ему содействие. Елизавета, принявшая самое непосредственное участие в сборах Антона, посоветовала показывать эту бумагу лишь в самом исключительном случае.

– Особой помощи ты не получишь, а себя засветишь. Гоголевского ревизора помнишь?

Будут тебя под руки водить. И что толку?

– Когда же мне ее показывать?

– А когда тебя в ОГПУ потащат, там и показывай. Глядишь, сразу не расстреляют.

Юмор у Вороновой был специфический. Вроде английского. Лишь для своих и понимающих.

– И спрячь так, чтобы при обыске не нашли.

– Я полагал, что при желании всё всегда находят.

– Верно! Но я имела ввиду не тот обыск, когда обыскивают в органах, а, допустим, кто-то захочет поинтересоваться твоими вещами. Или бандиты начнут тебя обыскивать.

– Не пугай меня, Лиза. Какие бандиты?

– Я не знаю, какие. Всякие. Думаешь, что везде у нас также спокойно, как на Тверском бульваре? Просто будь готов к любой неожиданности.

– Взять с собой оружие? Я думал об этом.

– Тебе же выдали наган? Так?

– Выдали. И разрешение на него тоже. Еще когда я ездил в Псков.

– Совет мой тебе такой. Разрешение оставь в Москве. Ну откуда оно у сотрудника музея? А наган возьми. Если задержат свои, всегда сможешь отбояриться. Ну а чужим в руки лучше не даваться. И не забывай, последнюю пулю храни для себя.

– Не совсем. Случись настоящая беда, я не захочу, чтобы ты приезжала. – Спасибо! Умеешь ты поднять настроение. Теперь и на душе полегчало!

– Знаешь, – сказала Елизавета, становясь серьезной, – я бы поехала с тобой. Вдвоем всегда легче. Да и веселей.

– Поезжай. Я не против. Будем выдавать себя за супружескую пару.

– Закатай-ка губу обратно. Не отпускают меня. Говорят, я буду нужна здесь в очень скором времени. Но давай договоримся. Помимо всех официальных каналов связи, создадим свой собственный.

– Какой? Голубиную почту? – пришла очередь шутить Антону.

– Если тебе понадобится срочная помощь, ты пошлешь мне телеграмму с текстом, не вызывающим подозрений. Например, ты напишешь: «Все хорошо. Возвращаюсь». И мне будет понятно, что у тебя случилась беда. Настоящая беда. Ну, согласен?

– Пусти меня, Антон! Пожалуйста! Я говорю серьезно! И перестань сбивать с мысли. Ну…

Весь этот диалог проходил в постели, в которую Лиза после первого их раза довольно часто пускала Антона. Было утро. Они укрылись простыней и курили, открыв окно. Лиза, поставив подушку почти вертикально, полулежала на кровати и задумчиво щурилась от дыма папиросы. Он мог видеть не только ее лицо, красивое в любое время суток, но и белоснежные, словно вылепленные искусным скульптором, небольшие груди с темными сосками.

Их отношения становились все более запутанными. Кто они друг другу? Товарищи, любовники или просто влюбленные? На эти вопросы никто из них даже себе ответа не давал. И о чувствах с обоих сторон не говорилось ни слова. Да и внешне мало что изменилось. Они просто перешли на «ты». И их общение наедине стало более свободным. Вот и все. О том, как ловко она уложила его в свою постель, Антон старался не думать. Он был далек от мысли, будто настолько впечатлил красавицу-чекистку своими неоспоримыми и выдающимися достоинствами, что она помимо своей воли рухнула ему в объятия. Вполне вероятно, что цель Вороновой была иной. Может, более изощренной, чем он мог даже себе представить. В любом случае инициатива исходила от Лизы. Это тоже было в ее стиле: предложить себя на собственных условиях. О чем она думала, поступая так, ему было неизвестно. И, конечно, Антон не желал сознаться себе в том, что влюбился в нее без памяти. Нет, не влюбился. Но очень сильно увлекся. Слова дяди Мити возымели свое действие. И потому он смотрел на Воронову с некоторым подозрением. Елизавета, безусловно, была превосходной любовницей. Страстная, изощренная в ласках, с необычайно привлекательным телом, она при желании могла совратить что моралиста, что монаха. Ей ничего бы это не стоило. Одно странно. Антон почему-то чувствовал, что он не безразличен Вороновой. То, как она иногда прижималась к нему, пусть лишь на секунду-другую. Или целовала так, будто теряла голову. А ее взгляд, брошенный вскользь, выражал вдруг настоящую нежность. И сразу же за всеми этими проявлениями возможных чувств Елизавета начинала вести себя подчеркнуто холодно и иронично. Она была талантливой актрисой. Но назвать все ее поведение притворством Антон не мог или не хотел. Со временем, так или иначе, все обязательно прояснится. Приобретенный личным опытом фатализм помогал Антону жить, а точнее, выживать в Советской стране.

Разумеется, что всерьез разговоры с Елизаветой Антон не принимал. Он не верил, будто во время командировки возможны какие-то осложнения. Раз самим чекистам сойдет любой результат, то ему и подавно. И неделю не пройдет, как он вернется обратно в Москву. Так сказал Антон дяде Мите во время их последней встречи. Столяров думал также. И дал понять, что небольшое путешествие будет племяннику на пользу. Поможет прочистить мозги от излишнего сора. Под сором он, очевидно, понимал Воронову. На вокзал дядя Митя провожать Антона не стал. Знал, что там будет Елизавета. Она помогла собрать Изломину вещи и настояла, чтобы вместо вещевого мешка он взял с собой небольшой чемоданчик.

– Работник музея должен выглядеть по столичному, а не как беспризорник. Чемодан придаст тебе солидности.

Предполагая, что его поездка не будет слишком длительной, Елизавета уложила в чемодан тонкий шерстяной джемпер без рукавов, одну рубашку, одну пару сменного белья. Туда же улеглись кожаный несессер с бритвенными принадлежностями и завернутый в полотенце наган с семью патронами в барабане.

В соответствии с рекомендациями Вороновой, Антон надел в дорогу кожаную куртку, коричневую рубашку, брюки-галифе из синего вельвета, кожаные краги и высокие ботинки со шнуровкой. Так сказать, столичный шик. Прощаться они начали еще в квартире, и в ходе прощания им пришлось переместиться в спальню, а затем одеваться заново в большой спешке. В результате они едва не опоздали к поезду, отходившему с Казанского вокзала. Уже у дверей плацкартного вагона Антон поцеловал Лизу, вызвав завистливые восклицания парней, выглядывающих из окон.

– Не бросайте вы его! Девушка, поедемте с нами! – крикнул один из них под общий смех.

Воронова, для которой эпатаж был частью ее натуры, отреагировала в своем стиле. Она вскочила на ступеньку вагона и на глазах кондуктора сама поцеловала Антона. Не успела Лиза соскочить на перрон, как поезд дернулся. Она помахала ему рукой и зашагала по перрону. Выглядела Лиза, как и всегда, очень эффектно, пусть и одевалась быстро. Поэтому, когда Антон пошел по проходу, парни смотрели на него с завистью.

Вагон был старым, сиденья в купе потертые и потрескавшиеся. Тем не менее, купить билет в плацкарт считалось большой удачей. Особенно, если ехать нужно было далеко.

В общий вагон вообще продавали билеты без мест. Люди могли лишь сидеть, а не лежать, и кому-то приходилось обретаться на багажной полке. В плацкарте же пассажиру доставалась вся полка. По крайней мере, в ночное время. Найдя свое место, оказавшееся нижним, Антон легко поменялся на верхнее с женщиной средних лет. Билет свой он купил при посредничестве чекистов, оттого и место было нижнее и в самом купе, а не боковое. Он забросил чемоданчик на багажную полку, снял пиджак, сел и стал смотреть в окно. Поезд тем временем начал набирать ход. Пассажиры, наконец-то, разместились, и стало тише. Зато где-то в середине вагона заплакал маленький ребенок. Мать принялась его успокаивать.

Пассажиры выкладывали снедь, взятую в дорогу. Если судить по ее количеству, многие не ели дома несколько дней, чтобы сейчас отъесться по полной. На газетах лежали целые курицы, обязательные кружки копченой колбасы, порезанный хлеб, вареные яйца и свежие огурцы. Съестной запах томно поплыл по вагону. Соседи Антона по купе тоже выложили на стол свои продукты. Поневоле рот его наполнился слюной. Антону предстояло ехать больше суток. И он рассчитывал поесть попозже, в вагоне-ресторане. В поездах дальнего следования таковые имелись. Появившийся кондуктор, пожилой и с седыми усами, занялся проверкой билетов. Женщина, которой Антон уступил свое место, стала предлагать ему попробовать домашних пирожков. И, чтобы не обижать ее, он съел два с мясом и два с яйцом. После чего ему осталось забраться на верхнюю полку и попробовать задремать.

Под ритмичный стук колес и покачивание вагона он думал о том, как круто изменилась за короткое время его судьба. Еще недавно он был обыкновенным шкрабом, учил детей и жил обычной жизнью, а теперь стал агентом ОГПУ. И получил самостоятельное задание. Он решил сосредоточиться на поисках и не задумываться пока о том, к чему они приведут. Если он найдет девушку, ее судьба тоже изменится. Можно только гадать: в лучшую или худшую сторону.

Его же собственная судьба вообще была большой любительницей неожиданных поворотов, меняющих в одночасье налаженную жизнь. Антону вдруг вспомнился август двадцатого года, когда шли бои в Таврии. Их корпус раз за разом кидали в отчаянно-безрассудные атаки против Второй конной армии Миронова. Его эскадрон не выходил из боев несколько часов и потерял тогда больше половины своего состава. Антон мог бы погибнуть там много раз за этот день. Но выжил даже после фронтального огня красных тачанок. Проиграв сражение, остатки корпуса отходили к Крыму. И он, устало трясясь на лошади, даже не предполагал, что совсем скоро его поджидает перевод в контрразведку под начало Нелидова, давнего знакомца еще с восемнадцатого года.