Столица Народного Союза и республики Вендия город Светлоградово.

На следующий вечер он собрал классическую триаду для дамы: цветы, коробку шоколада, вино из личного неприкосновенного запаса — и вошёл в двери отеля. Их охранял пожилой усач — позументам на его форме позавидовал бы любой адмирал.

— К госпоже Лесковац, — сказал журналист. — У нас с ней согласовано интервью.

— Она предупреждала, — понимающе подмигнул портье. — О том, что ждет товарищи Нишича для… интервью. И чтобы мы не беспокоились, разговор будет долгим. Нет, паспорт не нужен — я читаю «Рассвет» с первого номера. Приятной беседы!

Поднимаясь по ступеням, Нишич впервые за много лет ощутил дрожь в коленях и словно почувствовал на лице жар песков Джалны. Если он догадался верно, ночь ожидается незабываемая!

Радо выдохнул и постучал в дверь, оказавшуюся открытой — видимо, портье позвонил, пока он поднимался.

— Я поклялся хвостом скорпиона, — произнес Нишич заранее заготовленную фразу. — И я здесь.

В номере стоял полумрак. Тускло горело настенное бра в виде старинного уличного фонаря. На пушистом ковре валялись подушки. Певица в соблазнительно открытом платье, серебристом с алым, откинулась на одну из них, возле низенького круглого столика, накрытого к чаю.

— Отличное вино, — сказала Венца, оценив наклейку на бутылке. — А у меня есть хороший виноград.

И выскользнула за дверь.

На кухне она его хранит, что ли? Вон же, в номере холодильник стоит!

Секунды капали, тягучие, как мёд, наравне с гулкими ударами сердца. Наконец Венцелина вернулась — с виноградом, но одна. Они пили вино и со смехом вспоминали о вечере на яхте. В тусклом свете люстры блеснул подарок князя Караджеровича.

— Кольцо от потомка императорской семьи, так романтично! Впрочем, мне положено. Арклан взял себе имя легендарного тигра — друга дракона Караджера, ставшего человеком и первым царём Вендии. Его команда зовётся «Царскими тиграми», а я из их стаи. Ррррр! — Венца игриво откинулась на подушки и по-кошачьи потянулась. — Правда, оно подходит к этому платью? Оно мне идёт?

— Ты и в мешке из-под картошки затмишь любую! Но с нарядом на том концерте не сравнится ничто! Как такое вообще пришло в голову?

— Память детства! — засмеялась черноволосая прелестница. — Я воспитывалась в одном из пансионов Штайерман, и там нас муштровали такие вот дамочки. До ужаса чопорные, приличные и, в общем-то, смешные. Для тех, кто не в полной их власти. И когда госпожа адмиральша стала говорить со мной точно в такой же манере, не смогла удержаться!

— Она так тебя расхваливала! Мол, скромная, глазки в пол…

— Ха! Это мой фирменный взгляд! Когда-то давно в глаз дали, и ходила, потупив очи, чтобы следы фингала не увидели. Потом оказалось, некоторые умиляются, ну и взяла на вооружение. Если б в пол не глядела, ржала бы в голос, когда о гонораре услышала. Но прикинула и всё же согласилась. Как-никак высший свет Вендии, будет о чём рассказать… И ещё… — манящие губы почти приникли к уху и весёлое воркование сменилось еле слышным интимным шёпотом, — меня попросили устроить встречу одного злющего старого скорпиона с его приятелем-пауком!

Дверь скрипнула совсем тихонько, и человек выскользнул из темноты, подобно призраку. Через мгновение друзья стиснули друг друга в объятиях. Венцелина молча указала на стену и своё изящное ушко. Мужчины поняли и вышли на балкон. Закрытая за собой дверь и шум проезжавших мимо гостиницы машин отрезали их от возможной прослушки. На всякий случай певица ещё и включила эфирник — номер заполонили звуки симфонического оркестра. Легла на диван и демонстративно погрузилась в любовный роман с очень похожей на себя красоткой на обложке. С улицы тех, кто стоял на балконе, защищали от недобрых взоров обвившие его плети ползучего фикуса.

— Я сразу понял, что это ты! — выдохнул Нишич. — Кто ещё мог дать Венце «Песню скорпионов»?

— Арклан — мой друг, — подтвердил Ариэль. — Друг моего плеча. Я сказал, что хочу увидеться с другом сердца, и он помог.

«Друг плеча» — соратник. Значит, всё-таки пират. А чем ему ещё заниматься?

Радо рассказал всё. И про расправы в Майдигири, и про казнь родителей, и про как мать за мгновение до смерти крикнула в толпу: «Мой сын вернётся и убьёт ваших!»

— Мне передали эти слова, — кивнул Ари. — Мать не знала имён, но я должен найти каждого. Там был не один предатель.

— Ты бросишь их под ноги боевым верблюдам? Или обойдёшься подручными средствами? Некий военачальник, пропустивший боевиков к эфирному центру, где выступал Ндумо, поехал поразвлечься в Лютецию — его тело так целиком и не нашли. Только отрезанных ног из канализационного люка почему-то вытащили три, а ушей даже пять штук.

— Было больше, но остальное съели крысы, — уточнил Ариэль. — Он не один развлекался. Вот друзья и разделили с ним не только радость, но и смерть.

— Ты прикончил племянника и теперь приехал за головой дядюшки? — Виноград и вправду отличный, а воспоминания об урожайном на части тела люке подстегнули аппетит.

— Я приехал увидеться с тобой. Ваш новый главный, Грдамич, открыл границы Союза, и теперь сюда въезжает, кто хочет, и можно не подставлять ни тебя, ни себя… А ты о каком дядюшке?

— О Пхунмилаво. Ты прав, изменник не один, а убитый тобой далеко не главный. Услышав про хвост скорпиона, я заподозрил, что встречу здесь тебя, и вот…

Радо вытащил из коробки с шоколадом стопку пожелтевших листков. Майор включил настольную лампу и погрузился в чтение, а журналист остался курить на балконе. День, когда они виделись последний раз, встал перед глазами, как будто он завершился только вчера.

3910–3911 годы, планета Джална, территория бывшей республики Джамхира

«Скорпионы», гвардейцы из гарнизона небесного порта и несколько присоединившихся к ним военных и таможенников набились в «Майдигири», как рыбки в консервную банку. Радо с Ари стояли в рубке и видели пир победителей на площади перед президентским дворцом. Альрамеев тщательно потрошили — считалось, что они имеют привычку глотать драгоценные камни. Собратьям по вере милосердно резали горло. Экзепристам надлежало подобно своему богу, но искать и скидывать на головы мельничный жернов долго и неудобно. Потому использовали символы символа — старые автомобильные шины или туго свитые соломенные жгуты. Шины просто поливали горючим и поджигали, жгуты затягивали вокруг головы, пояса и ног.

— Души убитых иноверцев — пища для Джалны, — хрипло сказал кто-то за спиной. — Чем дольше мучаются, тем ему вкуснее…

— Сейчас будет десерт! — яростно выдохнул Ари. — По дворцу из всех орудий — огонь!

Залп, второй… Пушкам «Майдигири» далеко до главного калибра линкоров, но бьют они метко и часто. Кажется, едва ли не первый снаряд попал в президентский кабинет: интересно, сидит ли там сейчас новое правительство? Как выяснилось позже, сидело, и вожаки мятежников рангом пониже получили в тот вечер воистину царский подарок. Они неожиданно оказались во главе Джамхиры и грабили её почти год, пока павшую республику не поделили между соседними провинциями Уммахана, чтобы и следа не осталось.

Но это Нишич узнал позже, а пока он с жестокой радостью смотрел на рушащиеся стены. И на ворота, из которых успели вырваться две машины. Одна тут же взорвалась, вторая проехала дальше, врезалась в фонарный столб, и из неё бросились врассыпную чёрные фигурки. Другие такие же метались по площади, и стволы малого калибра рвали их на куски. Тех, кто, обезумев от ужаса, пробегал слишком близко, решетили из пулемётов. Журналист не выдержал, сам к одному из них и давил на гашетку, пока не опустошил ленту. В конце бойни Ари приказал дать очередь и по привязанным к столбам для сожжения. Помочь им он был не в силах, но, по крайней мере, мог избавить от мучений.

Сделав дело, контрминоносец ушёл на юг. Куда именно? Ариэль не говорил, а Радое не спрашивал, попросив лишь высадить себя на окраине города. Он — репортёр и обязан увидеть всё. Сколько раз пришлось повторять эту фразу несколько следующих дней, попав к уммаханским дознавателям!

— Вы являлись личным другом казнённого узурпатора. Скажете, это не так?

— Я журналист и дружил со многими людьми, у меня есть друзья и среди уммаханцев.

Удары по рёбрам и почкам.

— Вы ездили на боевые операции с преступником и убийцей Ариэлем Ираклисом? Не отпирайтесь! Вот фотографии.

— Это моя обязанность, как журналист я должен видеть всё…

Душный подвал с низким потолком и торчащим из него ржавым железным крюком. Через крюк перекинута верёвка с подвешенным за большие пальцы рук человеком. Голое тощее тело в чёрных полосах от расщеплённых на конце бамбуковых палок — обычное дело для Уммахана. Зато мешок на голове — уже совсем иное! Местных палачей явно натаскивали специалисты Лиги. Согласно их теориям, когда пытаемый ничего не видит, он чувствует себя совершенно одиноким и беспомощным, и ему куда страшнее и больнее, чем с открытым лицом.

Сдёрнули мешок, облили висящего водой. Повернули лицом к Нишичу.

— Узнаёшь его?

— Да! Это он! Привозил президенту деньги… Платить наёмникам, расстреливающим народ… И ещё обещал доставить ему ядовитые газы…

Радо стиснул зубы. Только не терять лица! Если палачи почувствуют его страх, всё кончено.

— Я впервые вижу этого несчастного. Но, конечно, после того что вы с ним делаете, он признается даже в похищении памятника Омбунигве.

Снова удары. Как своих, не калечили, но три ребра всё же сломали, да и кровью мочился долго.

К счастью, уммаханцы толком не знали, о чём спрашивать. О присутствии Радое на борту «Майдигири» во время расстрела президентского дворца они и не думали. Поэтому всё закончилось быстро. Его перевели в больницу, подлечили и доставили под конвоем в министерство иностранных дел.

— Народный Союз протестует против вашего ареста, — коротенький, почти карлик, сотрудник пресс-службы министерства ещё не обтёрся в новом кресле и говорил, словно читая заранее подготовленный текст. — Мы не хотим ссориться с вашей страной. Вы свободны. Вам даётся два дня на то, чтобы покинуть Джалну. Распишитесь, что ознакомлены с постановлением о депортации.

Нишич прочёл бумагу и положил на стол.

— Прошу разрешить мне остаться.

Чиновничек удивился. Обычно люди, выпущенные из уммаханской тюрьмы, стремились удрать первым же рейсом — как можно скорее и всё равно куда. На смуглом личике полукровки появилось подозрение.

— Мы ваши враги. Зачем вам оставаться?

— У меня нет друзей и врагов. Я пишу о том, что вижу. Вы сказали, что не хотите ссориться с Народным Союзом. Если желаете, чтобы в Светлоградово узнали о вашей правде, лучше меня никого не найдете. У вас ведь есть своя правда, о которой вы хотите поведать?

Радое сумел убедить неопытного столоначальника, получил аккредитацию и увидел всё. Ходил по выгоревшим улицам экзепристских и альрамейских кварталов, где нестерпимо пахло разложением. Участвовал — естественно, только как журналист, в облавах на беспризорных детей, которых увозили в Уммахан. Девочек и самых красивых мальчиков — в публичные дома и гаремы. Прочих в закрытые военные школы, откуда выходили безжалостные псы с промытыми мозгами, готовые рвать любого по приказу хозяина и во имя возвращения Джалны. Сначала его терзали ночные кошмары, от которых спасал только выпитый перед сном стакан виньяка, потом привык.

Почти через год в убогой кофейне на окраине, где Нишич встречался со своими информаторами, по пути в сортир его случайно толкнул маленький, вдрызг пьяный человечек, чем-то похожий на чиновника, выписавшего ему аккредитацию. Долго цветисто извинялся, продолжил свой извилистый путь между обшарпанными столиками и парой тощих пегих псов, налетел на кого-то столь же ужравшегося…

И только журналист услышал втиснутый между витиеватых сетований на неловкость короткий выдох: «Передай Ираклису!» От уммаханцев стоило ждать любой пакости, поэтому Радо продолжил свой путь и лишь в вонючем нужнике (канализация до окраин так и не дошла) нащупал в бездонном кармане армейских штанов толстый конверт. На случай именно таких ситуаций между стеной и потолком имелась замечательная щель, куда письмо очень удобно легло.

Вернувшись в зал, он на входе увидел перед собой пистолетное дуло. Полицейские поставили всех к стенке, тщательно обыскали, а пьяницу и его соседа по столику утащили с собой, избив ногами и прикладами.

Неужели не провокация? Нишич целый час глотал отвратную бурду, дважды выходил покурить, дождался-таки информатора и уже потом, расплатившись и вторично посетив дыру над выгребной ямой, забрал послание. Кофейню он покинул, перемахнув через забор на заднем дворе, и поехал не домой, а в городок в окрестностях столицы, где как раз завтра утром открывали новый храм Джалны (так себе повод, но за неимением лучшего сойдёт, да и материал он сделает). И лишь там, в крохотном душном гостиничном номере, при свете керосиновой лампы, в компании неприветливых и голодных клопов, открыл конверт. Внутри оказались выдержки из агентурного дела на бывшего министра иностранных дел Джамхиры с выписками с банковских счётов его семьи. По всему видно: постарался один из уцелевших сотрудников Службы национальной безопасности.

Кое-что из записки Радое знал или, как минимум, предполагал. По дороге в небесный порт Ариэль рассказал ему, что решение Народного Союза послать эскадру передал президенту именно Пхунмилаво. Он же принёс телеграмму об её выходе из волчка и знал о времени и месте высадки десанта, причём Ндумо никому, кроме племянника, эту телеграмму не показывал. Однако флот Уммахана вышел на перехват, явно зная, когда и куда ему лететь. Значит, информацию им кто-то слил, и кто это был, если в кабинете находились только министр, президент и сам Ари?

Конечно, осведомителем мог оказаться и кто-то из военных, находившихся на связи с вендами. Или один из подчинённых министра — не сам же он бегал к радистам и расшифровывал сообщения. Но освобождение Пхунмилаво из тюрьмы под подписку о невыезде и успешный побег с Джалны выглядели чрезвычайно подозрительно — оккупанты гуманностью не страдали. Когда же Нишич прочёл о производстве в генералы полковника, который, «перейдя на сторону восставшего народа, открыл ему путь к убежищу тирана», подозрения переросли в уверенность. Предатель приходился беглецу всего лишь троюродным племянником, но со старшим родственником был чрезвычайно близок. Теперь же оказалось, что сам дядя близок не только с Уммаханом.

Вспыхнувшая из-за очередной задержки зарплаты стачка на медных рудниках, принадлежащих самому богатому олигарху Рангстаада Хендрику Гетердинку, в своё время наделала немало шума. Правительство Ндумо планировало после первых столкновений ввести на рудники войска и национализировать их, обвинив хозяев в нарушении трудового законодательства республики, на которое белые господа, как водится, плевать хотели. Ну а использовав конфликт как прецедент, повести наступление на другие иностранные компании.

Началось всё прекрасно: рабочие прекратили работу и заняли рудники. Однако ни массовых увольнений, ни попытки выбить забастовщиков силами охраны не последовало. Концерн Randstaad copper companie внезапно выплатил все долги по зарплате, а двое самых горячих лидеров стачки, бывших в курсе планов джамхирских властей, таинственно исчезли. Пхунмилаво присутствовал и на совещании у президента, когда принималось решение об операции, и на разбирательстве после провала. Там он очень старательно убеждал всех, что пропавшие сбежали с деньгами из забастовочного фонда. Ни доказать, ни опровергнуть его слова не удалось, но через считанные дни после провала операции счёт министерской супруги пополнился весьма существенно.

Не менее громкий скандал разгорелся после смерти самого молодого члена Совета Мудрейших Уммахана. Неустанно обличая коррупцию и казнокрадство, Ассиме Ндау быстро набирал популярность в народе, был обвинён в посягательстве на заветы великого Джалны и бежал в Джамхиру. Затем некие влиятельные лица из того же Рангстаада через министра иностранных дел пообещали профинансировать его борьбу с уммаханскими властями. Он прилетел в рангстаадскую столицу Гюлленкерке под гарантии принимающей стороны, был арестован прямо на летном поле, передан уммаханцам и казнён. Таинственные покровители так и не проявились. Пхунмилаво клялся и божился, что его ввели в заблуждение, а его троюродный брат стал владельцем процветающего скотоводческого хозяйства в Уммахане.

Всего конверт содержал информацию о восьми неудачных для правительства Джамхиры делах, после каждого из которых состояние клана одного из довереннейших соратников президента тем или иным образом увеличивалось. За всеми ними чувствовалась лапа Лиги, а кто в ней конкретно стоял за предателем, размышлять стоило подальше от Джалны. Нишичу совсем не хотелось узнавать, сколь долго автор записки способен выдерживать пытки, прежде чем назовёт его фамилию.

Репортаж об открытии храма так и не вышел, зато на стартовавшем в следующую ночь маленьком судёнышке контрабандистов вместе с табаком и духами появился лишний пассажир. Ещё при Ндумо журналист смог положить умирающую от тифа дочь хозяина судна в президентскую больницу, и девочка осталась жива. Это доброе дело ему зачлось, только передать записку по назначению не получилось. Ари исчез бесследно. В печати проскочила информация, что обломки однотипного с «Майдигири» корабля и останки нескольких человек с него были найдены в горах недалеко от границы бывшей Джамхиры, но остальные словно сгинули.

Одно время Нишич думал опубликовать документы, но даже после падения Хрноевича ничего не вышло. Ни преемник свергнутого — бывший министр обороны суровый генерал Войтех Меткеш в зловещих чёрных очках, ни нынешний вождь, вечно встопорщенный Младо Грдамич, не желал вспоминать о джамхирском позоре. В итоге почти все о нём действительно забыли. Когда Радо стал редактором «Рассвета», а Грдамич отменил предварительную цензуру, тема давно протухла.

Бумаги так и пылились в шкафу под стопками прочих материалов, которым и ход не дашь, и выкинуть жалко. Но на вечере памяти Радо неожиданно встретил Пхунмилаво, а потом Венцелина запела «Рейд скорпионов».

Столица Народного Союза и республики Вендия город Светлоградово, отели «Вендия» и «Партизан»

Ариэль неслышно появился на балконе. Постоял молча, тоже закурил.

— Что стало с тем, кто передал тебе это?

— Думаю, он прожил недолго и умер нелегко…

Майор приложил пальцы к губам и раскрыл вверх ладонь в традиционном жесте воинов пустыни: так майдиги провожали к богам душу товарища.

— Тень и вода его душе.

— Тень и вода, — эхом откликнулся Радо.

Вернувшись к столу, Ари задумчиво поворошил листки.

— Похоже, наша крыса работала не только на Уммахан…

— Не сомневаюсь — на Лигу тоже. Причём столь масштабно, что иногда кажется: не будь его, Джамхира удержалась бы. Кстати, а ты знаешь, где он сейчас?

— Где?! — Ариэль подобрался и стал вправду похож на огромное членистоногое.

— В двух кварталах отсюда, в гостинице «Партизан». Присутствовал в качестве почётного гостя на приеме, посвящённом десятилетию падения Джамхиры, плакал и говорил о своей дружбе с президентом Ндумо и их общих мечтах…

Майор коротко выдохнул, глаза в полумраке, казалось, блеснули красным.

— Только с верблюдами у нас проблема, — мрачно сострил журналист. — В зоопарке они конечно есть, но толстые и смирные.

— Смирные, говоришь? — Ираклис выталкивал слова сквозь сведённые губы. — Обойдёмся без верблюдов. Завтра с утра куплю кухонный нож.

Значит, уже вечером пойдёт кончать. Законы майдигов позволяют убивать предавших железом. Только не саблей, не кинжалом и не штыком. Благородное боевое оружие нельзя марать нечистой кровью. Изменника надлежит убить кухонным ножом, орудием женщин, и обязательно оставить в ране. Тогда все увидят, кто наказан, и выкинут нож, чтобы не осквернить им пищу.

— Ты сильно изменился. Десять лет назад был альрамеем, а сейчас стал настоящим майдигом.

— Я всегда был тем, кто я есть. Мой отец альрамей, и он дал мне знания и понимание белых людей. Но моя мать — майдиго, она пела мне песни нашего народа и рассказывала его сказки. Умом я альрамейский коммерсант, сердцем — воин пустыни. Пхунмилаво умрёт, и очень скоро.

— Твой отец-альрамей не учил тебя, что дело идёт лучше с надёжными компаньонами? — ворчливо заметил Радо. — Ндумо был моим другом, а ты хочешь мстить без меня?

Ари рассмеялся и, по обычаю майдигов, сжал его руку выше локтя, журналист ответил тем же. Решение принято — можно начинать думать.

План сочинили простейший. Радое звонит Пхунмилаво и предлагает взять интервью, предупреждая, что вместо него может прийти кто-то из корреспондентов «Рассвета». Они договариваются на определённое время, но вместо Нишича приходит Ираклис, а напарник в это время старается быть постоянно на виду. Например, руководя вёрсткой свежего номера.

Разумеется, мстителя следовало загримировать, но как? Пришлось вызвать на консультацию Венцелину. Та сказала, что может сделать его кем угодно: хоть чёрным, хоть загорелым вендом. И тут в голову Радо пришла замечательная мысль.

— Повернись-ка… Теперь в профиль! То что надо! Ты альрамей, и будешь альрамеем. Завтра я передам Венце фотографию человека, под которого тебя надо загримировать. Вы похожи овалом лица, фигурой — остальное решаемо.

Профессионально-приветливая улыбка, которой отставной чиновник встретил гостя, оказалась последней в его жизни. Ари мгновенно вырубил Пхунмилаво ударом в горло, заткнул рот и связал по рукам и ногам — кляп и верёвки, как и положено хозяйственному альрамею, он подготовил заранее.

— Узнал? — ласково спросил майор приходящего в себя экс-министра. Он сомневался, что Пхунмилаво опознает его с густыми бровями, усиками и родинкой, но тот понял всё и посерел от ужаса.

— Вижу, узнал! Тогда слушай меня внимательно, помойный червяк. Ты сейчас ответишь на все мои вопросы и сверх того расскажешь всё, что, по твоему мнению, может представлять для меня интерес. Если ответы мне понравятся, останешься жить. Заорать, когда я выну кляп, не успеешь. Мои пальцы на твоей глотке. Я опять лишу тебя сознания, заткну рот, а потом разрежу на куски. Очень медленно. Как твоего поганого племянника в Лютеции.

Генерала Ари прикончил быстро, однако дядюшка этого не знал и судорожно затряс головой.

— Хорошо. Итак, ты передал Лиге информацию о времени прибытии флота вендов?

— Откуда… — прохрипел Пхунмилаво. И замолчал. Понял, что выдал себя.

Надо было отпираться до конца! Ведь даже если их с Оназисом кто-то подслушивал — он никогда не понял бы, что слова «нынешний вечер может оказаться особенно жарким» означают, что вечером прибудет флот Союза!

— Значит, ты! — безжалостно оборвал его майор. — И президент поехал выступать на городской эфир по твоему совету. Хотя эфирная станция охранялась куда слабее, чем резиденция, и не гвардейцами, а солдатами твоего племянничка. Доказывал, что выступление в прямом эфире вдохновит народ лучше, чем запись. И Ндау заманил в ловушку тоже ты…

Бывший соратник подтвердил каждый пункт записки схваченного в кофейне джамхирского госбезопасника. Увидев вопросительный взгляд, заторопился:

— Подожди, я ещё много знаю, я могу… Здесь, в Вендии…

— Слушаю…

Пхунмилаво говорил подробно, зарабатывая себе на ускользающую жизнь. А когда иссяк, с собачьей надеждой в глазах уставился на страшного гостя.

— Всё сказал?

Тот кивнул.

Майор сдавил горло, снова впихнул в рот кляп.

— Интересно, хотя и мало. Пожалуй, лёгкой смерти оно стоит. И чтобы ты не думал, что это простая месть… Я, командир президентской гвардии Ариэль Ираклис, властью, переданной мне президентом Оджокву Ндумо, казню тебя за измену.

Не попади он куда следует, пришлось бы уходить тайно, через подсобные помещения, и долго прятаться от чужих взглядов. Но, как и подтвердил через несколько часов следователь, Ари резал профессионально, и ни капли крови предателя на него не попало. Пустынные боги матери признали приговор справедливым.

Последний президент павшей республики вежливо попрощался с портье и направился к своей гостинице. Орлеанский лайнер уходил утром, а у него в Светлоградово осталось ещё одно дело.

Вернувшись с вёрстки и завалившись спать, Нишич почти не удивился, когда среди ночи в дверь позвонили. Впорхнув в квартиру, Венцелина сбросила плащ, оставшись в платье. Том самом, с концерта.

— Я не могла улететь, не попрощавшись с тобой. Поняла, что не могу. — Певица сделала жест, словно обводя потолок руками. Радо понял и кивнул: есть у него в квартире прослушка или нет, неизвестно, но осторожность тут никогда не лишняя. — У меня и вино с собой! — весело щебетала Венца, выставляя на стол бутылки, фрукты и коробочку с сырным ассорти. Последним появился блокнотик, исписанный легким изящным почерком — чему хорошо учили в орлеанских пансионах, так это чистописанию.

Нишич кивнул и убрал блокнот в шкаф, под стопку старых черновиков, куда накануне снова положил джамхирские листочки. Когда он вернулся, на столе лежала написанная тем же почерком записка: «Придётся всё же наставить рога Арклану». Радо приписал внизу: «Он убьёт тебя, если узнает». Венцелина ответила: «Когда надо для дела, он не сердится».

Если журналистская берлога и впрямь прослушивалась, слухачу в ту ночь нелегко пришлось. Ну, да ему не привыкать! Проводив под утро гостью, редактор «Рассвета» упал на кровать с мыслью, что, коли у предводителя «Царских тигров» хотя бы половина ночей подобна этой, он на редкость крепкий мужчина.