Два звездообразных мотора выли на пределе, но их голос был не гулом богатыря, а тонким, надрывным писком огромного комара. Пять цилиндров, девяносто лошадиных сил. Вся эта хрупкая конструкция из фанеры и полотна — биплан «У–2» — трещала по всем швам, бросаемая порывами ветра над Ладогой.

Летели ниже облаков, ниже разумного. Почти касаясь лыжами сугробов на торосах. На такой высоте их не засечет радар, не достанет зенитка. Зато достанет шальная очередь с вражеского истребителя, если он вынырнет из облаков. Но на большом транспортном самолете шансов долететь не было бы вовсе. Здесь шанс призрачный, но был.

В тесной, открытой всем ветрам кабине, куда Бугрова втиснули за спиной пилота, стоял не запах горючего, а едкая ледяная смесь выхлопа касторового масла и выдыхаемого пара. Воздух не вибрировал — он бил в лицо ледяными иглами сквозь щели в защитном стекле. Пол из фанеры гнулся и дрожал под ногами.

Бугров сидел, вцепившись в рамку кабины, расстегнув плечевые ремни парашюта, но оставив пристегнутым поясной. Спина не просто ныла — ее ломило от неудобной позы и постоянной тряски. Он смотрел не на белую пустыню льда внизу, где копошились точки грузовиков, а через плечо пилота — вперед, на приближающуюся в предрассветной мгле полосу города. И мысленно сверял состояние своих людей в задней, еще более открытой кабине.

Там, привязанные к сиденьям ремнями и закутанные одеялами, сидели трое. Гробовой, засунувший свои длинные пальцы глубоко в рукавицы, пряча от мороза. Под капюшоном его глаза были прищурены, а веки подрагивали — он не спал, а считал удары сердца, привыкая к этому новому зыбкому ритму. Косович, прижавший к груди планшет, уставившийся в спинку сиденья Бугрова, его лицо под меховой маской было зеленоватым. Митьков, сидевший с краю, он выглядел хуже всех — его пробивала настоящая, физическая дрожь, и он боролся с ней, сознательно напрягая и расслабляя мышцы лица под шлемом.

Самолет резко, будто споткнувшись, пошел на снижение. Не плавно, а серией коротких пугающих падений и подбросов. Пилот, чье лицо Бугров видел иной раз только в профиль — молодое, обветренное, с заиндевевшими ресницами, — рванул рычаг газа и что-то рявкнул в шлемофон, но слова потонули в вое ветра.

— Держись! Садимся на пузо! — крикнул он, обернувшись на секунду.

Бугров прочел по его губам больше, чем услышал.

Впереди не было полосы. Было заснеженное, ухабистое поле у Ржевского полигона, изрытое воронками и отмеченное воткнутыми в снег вешками. «У–2», жалобно взвизгнув расчалками, плюхнулся на лыжи в сугроб, подняв белую тучу. Его бросило в сторону, он проскрежетал по ледяной кочке, подпрыгнул и наконец, замедляя движение, пополз по неровному насту.

И в этот момент с юго-запада, со стороны Пулковских высот, донесся тонкий нарастающий свист.

Пилот не дал газа. Он рванул ручку, заставляя самолет развернуться на месте, сбивая снежную пыль винтом. Фанерная птица завертелась, скрипя, и замерла в тени груды кирпича от разбитого ангара.

— Вылезай быстро! — заорал пилот, уже отстегиваясь.

Бугров рванул пряжку своего ремня. Его пальцы онемели, но сработали. Он ударил плечом в фанерную створку кабины, та с треском открылась. Не успел выпрыгнуть — сверху с воем врезался и разорвался в сотне метров первый снаряд. Грохот ударил по обшивке, самолет качнуло. Секунду спустя — второй разрыв, ближе. Методичный, беспощадный огонь.

— Пошли! За мной! К кирпичам! — скомандовал Бугров.

Он вывалился в сугроб, провалился по колено, выкарабкался. Глаза за долю секунды зафиксировали: поле, воронки слева, полуразрушенное здание прямо, бегущие к ним фигуры.

Гробовой, Косович и Митьков высыпали за ним, спотыкаясь и пригибаясь. Гробовой одной рукой волок свой длинный, узкий футляр. К ним уже бежал, переваливаясь по сугробам, майор в синей фуражке.

Они нырнули за обратный скат кирпичной груды. Сверху с воем пронесся и разорвался третий снаряд — уже дальше, на краю поля.

В ушах у Бугрова стоял звон. Тело все еще было сжато в ожидании нового удара. Он перевел дух, почувствовав во рту вкус гари и снега.

— Подъем, — негромко произнес он в наступившей тишине.

Его люди поднялись, отряхиваясь, образовав вокруг него неброский периметр. Гробовой окинул взглядом крыши и верхние этажи.

— Майор Бугров? — крикнул, запыхавшись, подбежавший офицер.

Лицо его было обветрено, глаза ввалились, но горели жестким огнем.

— Батарея калибра сто пятьдесят, из Стрельны. Бьют для острастки. Считайте, что вас встретили. Я майор Семенов, охрана аэроузла. Вас ждут.

Бугров кивнул, бросив взгляд на своих. Все были целы. Гробовой молча приоткрыл футляр и кивнул: винтовка в порядке. Пилот их «У–2» уже начал с помощью механика заталкивать самолет за угол развалин, под маскировочную сеть.

Машина, к которой они подошли, была старой «эмкой». Трое втиснулись на заднее сиденье. Майор Семенов сел за руль, Бугров — рядом.

— Благодарите небеса, что вас не на «Ли–2» привезли, — хрипло сказал Семенов, заводя мотор. — Эту птицу они почти никогда не сбивают. Шум мотора немецкие посты за линией фронта принимают за свой связной самолет. А по большому самолету… по большому самолету они бьют. Как по мишени в тире.

Машина рванула с места. Звук мотора стал гулким на безлюдных улицах. Бугров смотрел в щель между брезентовых шторок. Заснеженные улицы, слепые окна, редкие прохожие, плывущие, как тени. Санки с длинными свертками. И везде — тишина. Только ветер да скрип полозьев.

Он чувствовал ломоту в костях от тряской посадки и понимал главное: обратной дороги на этом самолете не будет. Маленький биплан — такси в один конец. Обратно придется искать другой путь. Через лед. Через линию фронта.

— Как обстановка с диверсантами? — спросил он, не отрывая взгляда от улицы.

— Активность высокая, товарищ майор, — ответил Семенов. — Но те, что на уровне штаба… призраки. Как будто их кто-то предупреждает.

Бугров кивнул самому себе. Значит, об их приезде тоже могло быть известено. Каждый шаг с этого момента — на минном поле.

Машина свернула в арку и во двор огромного мрачного здания на Литейном, 4. Двор был пуст и занесен снегом, только у черного подъезда стоял, переминаясь с ноги на ногу, часовой в огромном тулупе.

— Здесь вам выделили комнату, — сказал Семенов. — Комендант — капитан Орлов.

Комната на первом этаже оказалась почти пустой. Голые стены с осыпающейся штукатуркой, выбитое окно, заделанное фанерой и ватным одеялом, грубо сколоченный стол, две лавки и чугунная, непротопленная печка-буржуйка. Температура была не намного выше, чем на улице. На столе при свете коптилки аккуратно лежали ящики и свертки.

— Хорошо. Теперь о выдвижении в Смольный. Машина, что привезла нас, еще во дворе?

— Так точно.

— Отлично. Вот указание: машина едет в Смольный. Пустая. Создать впечатление, что ищет важную персону. Затем вернуться. Никого не везти.

Орлов замер на секунду, кивнул.

— Понял. Машина-приманка. А вы? — спросил капитан.

— Нам нужны четыре пары лыж. Обычных, армейских. И проводник. Тот, кому известны дворы и пустыри города. Есть такой?

Орлов подумал.

— Есть. Лейтенант Сергей Веретенников, дорожно-патрульная служба. Он коренной житель, знает каждый проходной двор. Но, товарищ майор… это же три с половиной километра по сугробам, по морозу за тридцать…

— Мы не дистрофики, капитан. Это наше тактическое преимущество. И наша лучшая маскировка, — отрезал Бугров. — Тот, кто будет искать московских ревизоров, будет смотреть на машины у штаба, а не на четверых офицеров на лыжах. Вызовите лейтенанта. Лыжи, палки. Через тридцать минут выдвигаемся.

— Слушаюсь.

Когда дверь закрылась, Бугров подошел к окну, отодвинул край одеяла. Во дворе «эмка» завелась, дала черный выхлоп и медленно выкатила из арки. Приманка ушла.

— Внимание, — сказал Бугров, не оборачиваясь. Его голос в промерзлой комнате звучал глухо. — Город — это минное поле. Враг использует голод и холод как оружие. Наше оружие — порядок и тот факт, что мы сохранили силы. Но этот факт — и наша главная демаскировка. С этого момента — вы измотаны. Сутультесь. Дышите ртом, как они. Экономьте движения, но не выглядите слабыми — выглядите уставшими от войны. Переход на лыжах — не просто путь. Это первая операция по маскировке.

Вопросов не было. Гробовой кивнул, и в его позе появилась небрежная усталость. Косович поправил очки, и его взгляд стал рассеянным. Митьков был уже почти готов к маскировке — он втянул щеки, его плечи обвисли.

Через двадцать пять минут капитан Орлов вернулся с лейтенантом Веретенниковым. Лейтенант был молодым, но лицо его было землистым, глаза глубоко запавшими. Он принес четыре пары потертых армейских лыж.

— Лейтенант Веретенников к вашим услугам. Маршрут продумал. Пойдем по дворам, через Таврический сад, выйдем к Смольному с тыла. На нас не посмотрят дважды.

Бугров кивнул.

— Хорошо. Ведет лейтенант, за ним я, потом остальные. Дистанция — пять-десять метров. Не кучковаться. Начинаем.

Они быстро, молча надели лыжи поверх валенок. Бугров последний раз проверил, надежно ли закреплен под шинелью «ППС», и толкнул наружную дверь.

Ледяной воздух ударил в лицо. Они выскользнули из подъезда по одному, с интервалом. Веретенников указал рукой вглубь двора, на разбитую калитку в заборе. Бугров двинулся за ним, отталкиваясь палками. Лыжи мягко зашуршали по насту.

Глаза фиксировали: группа в готовности, но замаскирована. Маршрут в обход магистралей. Враг, ищущий их у Смольного, смотрит не сюда. Решение: скрытный переход для неожиданного появления.

Они скользнули в проем калитки и оказались в следующем дворе-колодце, заваленном снегом и обломками. Отсюда был выход в узкий переулок. Где-то вдали, над крышами, мерно, как метроном, стучал зенитный расчет. Бугров двинулся вперед, его лыжи оставляли на снегу первые, самые важные следы в этой операции. Следы, которые никто не должен был связать с московскими гостями.