Капитан Косович поднялся по обледенелым ступеням на второй этаж дома на Лиговке и на секунду замер в дверях. Его глаза, привыкшие к полумраку архивных подвалов, медленно адаптировались к сцене перед ним. Комната была освещена теперь не коптилкой, а двумя керосиновыми лампами — «летучими мышами», принесенными группой охраны. Их неровный желтоватый свет выхватывал из темноты острые углы: край стола с аппаратурой, сдвинутые в кучу вещи, силуэты людей. Воздух был густым — смесь запахов гари от ламп, пороховой копоти, сырой штукатурки и чего-то нового, чуждого, что щекотало ноздри.

Бугров стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел в черный квадрат ночи. Услышав шаги, он обернулся. Его лицо в свете ламп казалось вырубленным из серого гранита — неподвижным, но с глубокой усталостью в складках у глаз.

— Архив. Теперь твоя очередь. У нас есть час, может, два. Нужно все вскрыть, понять и упаковать.

Косович кивнул, снял ушанку, стряхнул с нее иней. Под ней его волосы были темными от пота, несмотря на лютый холод в комнате. Он подошел к столу, где уже были аккуратно разложены изъятые вещи в три отдельные группы. Первая группа — аппаратура: радиостанция в опечатанном кофре, фотоаппарат «Лейка», микрофон. Вторая — документы: два шифровальных блокнота, кожаная записная книжка, стопка фотопленки в пакетах, карта Ленинграда с булавками. Третья — бытовые вещи: походные кровати, одеяла, термос, консервные банки, пачки галет, пустые жестянки из-под тушенки, шоколад в фольге, папиросы.

Именно третья группа привлекла его внимание в первую очередь. Он подошел ближе, снял очки, протер их краем гимнастерки, надел снова. Его взгляд стал острым.

На столе лежали три жестяные банки. Пустые. Крышки были срезаны аккуратно, по кругу, специальным ключом-открывашкой, который валялся рядом. Банки были не советские — повыше, с гладкими боками и печатью, нанесенной прямо на жесть. На одной был изображен кусок мяса в густом соусе, на другой — зеленый горошек, на третьей — что-то вроде каши. Под изображениями — текст готическим шрифтом. Немецкий. Ниже — мелкая маркировка: производитель, серия, дата изготовления — 1941 год. И штамп: «Вермахт».

Рядом лежали пачки галет, упакованные в плотную серую бумагу. Бумага была проштампована черной краской: «Сухари. 500 г. 1941». И тоже — орел со свастикой.

Косович взял одну из пустых банок. Она была легкой, холодной на ощупь. Он поднес ее к свету лампы, повертел. Внутри, на дне и стенках, остались жирные засохшие потеки. Он понюхал. Слабый, но отчетливый запах тушеной говядины с лавровым листом и перцем. Запах был настолько концентрированным, насыщенным, что на мгновение перебил все остальные. В горле невольно сжалось.

Он поставил банку обратно. Потом взял пачку галет. Развернул бумагу. Внутри лежали аккуратные прямоугольные сухари светло-коричневого цвета. Он достал один, разломил пополам. Мелкая, плотная крошка. Запах — не кислый, не затхлый, как у блокадного хлеба, а чистый, мучной, с легкой ноткой солода.

Он положил сухарь обратно, завернул бумагу.

Его мысли уже начали работу, автоматическую, как движение шестеренок в механизме. Он открыл планшет, достал блокнот, отыскал нужную страницу. Записи, сделанные два дня назад, при первом ознакомлении с делом интендантской службы штаба фронта.

Право. Имеет ли он право на проведение такого анализа здесь, на месте? Да. Как офицер контрразведки, ведущий документальную часть расследования, он обязан провести первичный осмотр и фиксацию вещественных доказательств, связанных с подозрением в шпионаже и государственной измене. Санкция — устное распоряжение майора Бугрова.

Возможность. Может ли он что-то установить по этим консервам? Да. Он изучал трофейные образцы немецкого снабжения на курсах. У него в памяти остались ключевые признаки.

Информация. Откуда он знает, что искать? Из своего блокнота. Из записей по хищениям на интендантских складах в ноябре — декабре 1941-го. Из показаний задержанных спекулянтов, которые упоминали «особый товар» — консервы в странных банках, которые шли не из тыла, а «с той стороны».

Он начал записывать:

«Объект: жестяная банка тушенки. Производитель: “Швартауэр Верке”, Кельн. Маркировка: серия “К–41/12”. Вес нетто: 400 грамм. Особенности: крышка вскрыта ключом-открывашкой модели “Дрезден 39”, следы на жести соответствуют. На дне — остатки содержимого. Жир животного происхождения, специи. Не совпадает с образцами тушенки, поставляемой по программе взаимопомощи союзников, — те в прямоугольных банках, с английской маркировкой».

Он перевернул банку, посмотрел на донышко. Там, помимо серии, был выбит маленький штамп в виде буквы «L» в круге. Он вспомнил: это маркировка контрольной лаборатории абвера для специальных пайков агентов, действующих в тылу. Такая информация проходила в сводках разведывательного управления.

Он отложил банку, взял вторую — с горошком. Маркировка та же, только серия «G–41/09». И тот же штамп «L». Третья — каша с мясом. Серия «B–41/11». Штамп.

«Все три банки, — продолжил он писать, — из одной партии снабжения, предположительно абверовского специального назначения. Даты изготовления — конец 1941 года. Упаковка не повреждена коррозией, значит, хранились в сухих условиях, не в окопах. Использованы недавно».

Потом он взял пачку галет. Маркировка: «Сухари. Крюгер и Ко, Берлин. 1941». Никакого штампа «L». Но рядом, на отдельном листке, лежала маленькая упаковка — плоская жестяная коробочка с изображением кофейной чашки. Он открыл ее. Внутри — коричневый порошок. Заменитель кофе. Он понюхал — запах жженого цикория и желудей. На дне коробочки — опять штамп «L».

Теперь он отложил вещи и взял кожаный блокнот, изъятый у убитого радиста. Открыл на последних записях. Имена-инициалы. Суммы. Он пролистал назад. Записи велись с октября 1941-го. Первые суммы небольшие — 200, 300 рублей. Потом больше — 500, 800. В ноябре появились записи не только в рублях, но и в «ед.» — единицах. «15.11.41. Передано З. — 2000 р. + 5 ед.». «22.11.41. Получено от К. — отчет + 10 ед.». Что за единицы? Пайки? Консервы?

Он сопоставил даты. Первая запись о «единицах» — 15 ноября. А в его архивном блокноте была информация из доклада коменданта одного из районов: в середине ноября на барахолке у Кузнечного рынка зафиксирована вспышка торговли «немецкими тушенками». Несколько банок были изъяты. Одна из них — с маркировкой «K–41/12». Та самая серия, что лежала перед ним.

Следующая запись в кожаном блокноте — «22.11.41. Получено от К. — отчет + 10 ед.». А 25 ноября, согласно сводке УНКВД, при задержании группы спекулянтов на Васильевском острове были изъяты три пачки немецких галет и две банки заменителя кофе. Спекулянты показали, что получили товар «от военного из Смольного». Описание галет совпадало.

Косович почувствовал, как мышцы спины напряглись, будто от внезапного сквозняка. Он медленно поднял голову, посмотрел на Бугрова.

Тот по-прежнему стоял у окна, но теперь его взгляд был направлен на него.

— Что нашел, Архив?

Косович сделал паузу, собирая мысли в стройную цепочку.

— Товарищ майор. Эти консервы и галеты — не просто трофеи. Это пайки специального снабжения абвера для агентуры. Маркировка лаборатории «L» — контроль качества для оперативников. Такие не попадают в обычные части. Их выдают диверсантам и резидентам.

Он подошел к столу, положил рядом свой блокнот с архивными записями и кожаный блокнот убитого.

— Смотрите. В ноябре, когда сеть активизировалась, в городе появляются именно такие банки. Их фиксируют на черном рынке. Там же — наши галеты и кофе. А здесь, — он ткнул пальцем в записи в кожаном блокноте, — у радиста появляются отметки о передаче «единиц». Скорее всего, это и есть пайки. Их передают агенту К. — предположительно Клюеву. А он часть оставляет себе, часть сбывает через черный рынок или передает другим агентам в качестве оплаты. Например, З. — Зайцеву.

Бугров подошел к столу, наклонился, рассматривая банки.

— Почему именно эти пайки? Чем они отличаются от обычных немецких?

— Составом, — ответил Косович. — Обычный солдатский паек — это чаще всего хлеб, маргарин, колбаса низкого качества. Здесь — полноценная тушенка, горошек, каша с мясом, галеты, кофе. Это рацион для людей, которым нужно сохранять физическую и умственную работоспособность в тяжелых условиях. Как нашим диверсантам выдают шоколад и сало. Для голодного города такой паек — роскошь. И идеальная валюта.

Он взял одну из пустых банок, провел пальцем по шву.

— И еще. Способ вскрытия. У наших трофейных консервов крышки обычно срезают ножом или открывают штыком. Здесь — специальный ключ. Аккуратно, без деформации банки. Значит, берегли тару. Возможно, еще для чего-то.

— Для чего? — спросил Бугров.

Косович задумался. Его взгляд упал на фотоаппарат «Лейка».

— Для тайников. Пустая банка, запаянная снова, может служить контейнером для пленки или микропленки. Брось ее в сугроб или в развалины — она не выделяется. А если найдут — подумают, просто мусор.

Он положил банку, вытер пальцы о борт шинели.

— Но главное не это. Главное — логистика. Эти пайки не могли попасть в Ленинград через линию фронта в таких количествах. Значит, их доставляли сюда целенаправленно. Либо с диверсантами, либо… — он сделал паузу, — через канал, который мы ищем. Через «гниду». Интенданта, у которого есть доступ к складам и транспортным потокам.

Бугров молчал несколько секунд. Потом кивнул.

— Продолжай.

Косович вернулся к своим записям.

— У меня есть данные по интендантской службе штаба за последние три месяца. Там несколько примечательных эпизодов. Первый — в конце октября. Со склада номер четыре на Выборгской стороне списано триста килограммов мясных консервов «в связи с порчей». Акт подписан начальником склада капитаном Горшковым и утвержден интендантом управления снабжения капитаном… — он перелистнул страницу, — капитаном Решетовым.

Он посмотрел на Бугрова.

— Решетов — не наш человек. Он не в списке. Но Горшков… Горшков был задержан в декабре за спекуляцию хлебными карточками. На допросе он дал показания, что часть «испорченных» консервов не уничтожили, а вывезли на грузовике в неизвестном направлении. Машину сопровождал офицер из штаба. Горшков описал его: высокий, худой, с родинкой над губой. У нас есть фотография?

Бугров достал из планшета папку с фотографиями офицерского состава штаба, полученными через архив УНКВД. Они быстро пролистали. На одном из снимков — старший лейтенант Зайцев. Над верхней губой — четкая темная родинка.

— Зайцев, — тихо сказал Косович. — Значит, он не просто адъютант. Он связной между интендантской службой и сетью. Он обеспечивал вывоз «списанного» имущества. А что вывозили? Возможно, наши пайки под видом испорченных консервов. Или наоборот — немецкие пайки ввозили под видом советских.

Он снова заглянул в блокнот.

— Второй эпизод — середина ноября. На продовольственном складе номер семь в Кировском районе при инвентаризации обнаружена недостача: пятьдесят пачек сухарей и двадцать банок мясных консервов. Дело замяли, списали на «естественную убыль» и воровство голодными рабочими. Но по акту изъятия у спекулянтов двадцать пятого ноября фигурируют именно сухари и консервы. И спекулянты показали, что товар получили «от военного из Смольного, который приезжал на грузовике». Водитель грузовика, сержант Плотников, позже дал показания, что возил Зайцева на Лиговку. Полный круг.

Он закрыл блокнот, положил его на стол. Его пальцы, тонкие, костлявые, слегка дрожали — не от страха, а от концентрации и холода.

— И третий эпизод. Самый важный. Неделю назад, десятого января, из интендантского управления поступил запрос в отдел автотранспорта штаба на выделение грузовика для «вывоза неликвидного имущества со склада номер четыре». Запрос подписал капитан Решетов. Машину выделили. Водитель — тот же Плотников. Маршрутный лист: склад номер четыре — район Обводного канала — обратно. Но, по показаниям Плотникова, на Обводном они остановились у разрушенного дома, Зайцев вышел, спустился в подвал, через десять минут вернулся с пустыми руками. И они поехали обратно. А на следующий день, одиннадцатого января, у Обводного канала нашли убитого курьера с микрофильмом. Совпадение?

Бугров медленно прошелся по комнате. Его сапоги хрустели по осколкам стекла и штукатурки.

— Значит, цепочка такая. Немецкие пайки поступают к агенту К. — майору Клюеву, вероятно, через ныне убитого радиста или через другого связного. Клюев, используя свои связи в интендантской службе и подконтрольного офицера Зайцева, организует их сбыт или обмен на советские товары, которые можно списать. Часть пайков идет на оплату агентам. Часть через Зайцева попадает на черный рынок, создавая оборот средств. А часть остается у них для собственного потребления. Чтобы не голодать. Чтобы сохранять силы.

Он остановился напротив Косовича.

— Но где здесь «гнида»? Кто этот интендант, который это преступление покрывает? Решетов? Он слишком мелкая сошка. Он подписывает бумаги, но не он инициатор.

Косович снова открыл блокнот, нашел другую страницу.

— Я изучал список руководящего состава управления снабжения штаба фронта. Там три фигуры, которые имеют доступ к списанию и перемещению крупных партий продовольствия. Полковник Баранов — начальник управления. Подполковник Семин — его заместитель. И майор… — он провел пальцем по строчке, — майор Клюев. До октября он числился в оперативном отделе, но после ранения и госпиталя был переведен в управление снабжения на должность начальника отдела контроля распределения. Формально — понижение. Фактически — идеальная позиция. Он видит все потоки. Может влиять на списания товара. И он же — агент К. в блокноте радиста.

Бугров нахмурился.

— Но Клюев — майор. У него недостаточно веса, чтобы покрывать такие операции в одиночку. Значит, есть кто-то выше. Полковник Баранов? Или подполковник Семин?

— Возможно, — осторожно сказал Косович. — Но есть нюанс. Согласно медицинскому заключению от октября, Клюев был ранен осколком в живот. Тяжелое ранение. Ему требовалось усиленное питание для восстановления. И он его получал. По документам госпиталя — дополнительный паек. Но что, если этого было мало? Что, если он, испугавшись голодной смерти после выписки, пошел на контакт с абвером, который предложил ему гарантированное снабжение в обмен на информацию? А потом, когда его перевели в службу снабжения, он стал использовать свою должность для прикрытия шпионской сети. И подтянул к делу Решетова и Зайцева, склонив их к сотрудничеству тем же способом — через страх голода и предложение пайка.

Он умолк, дав Бугрову переварить информацию. В комнате было тихо, только ветер гудел в проломе крыши и потрескивали фитили ламп. От их света на стене плясали огромные искаженные тени.

Бугров подошел к столу с консервами. Он взял одну банку, покрутил в руках.

— Эти банки… их много здесь?

— Три пустых. И две еще не вскрытых, в ящике, — ответил Косович. — Плюс галеты, кофе, шоколад. Запас на неделю, если экономно расходовать.

— А на складе, откуда их взяли, они проходили бы как что? Как наши консервы?

— Да. Жестянка похожая. Этикетку можно содрать или заклеить другой. Если не вглядываться. А кто будет вглядываться? Интенданты, которые в сговоре?

Бугров поставил банку на место. Его лицо было непроницаемым, но в уголках глаз собрались тонкие, жесткие морщины.

— И где сейчас запас? На складе? У Клюева дома? У Зайцева?

— Не знаю, — честно сказал Косович. — Но если они почуяли опасность после провала Володи и штурма здесь, то, скорее всего, начали ликвидировать улики. Уничтожать запасы, прятать документы.

— Успеют?

— Зависит от того, насколько они уверены, что мы вышли на них. Пока что мы брали только внешние звенья — Миронову, Володю, эту квартиру. Клюев и Зайцев могут считать себя в безопасности. Могут думать, что это обычная облава на диверсантов, а их канал чист.

Бугров покачал головой.

— Нет. После задержания Володи и изъятия карты штаба они должны были насторожиться. А после того, как мы взяли эту квартиру и убили радистов… Шульц, если он еще в городе, должен был дать им сигнал на зачистку. Если он вообще успел.

Он посмотрел на часы. Двадцать тридцать.

— У нас мало времени. Нужно действовать на опережение. Если они начнут уничтожать улики, мы потеряем главное — материальную связь с абвером.

Косович кивнул. Его мозг уже работал над следующим шагом.

— Нужно получить доступ к личным делам и финансовым документам Клюева и Зайцева. Проверить их расходы, связи. Особенно после ранения Клюева. Если он получал деньги или ценности сверх зарплаты, это должно отразиться. И обыскать их квартиры. С санкции прокуратуры.

— Санкцию получим. Но на это нужны часы. А у нас, возможно, минуты.

Бугров прошелся еще раз, потом резко остановился.

— Есть другой путь. Мы знаем, что они используют пайки как валюту. Знаем, что часть сбывают через черный рынок. Знаем, что Зайцев возил что-то на Лиговку. Нужно найти точку сбыта. Того, кто принимает эти пайки и перепродает. Он будет знать, от кого получает товар. Это слабое звено.

Косович задумался.

— На Кузнечном рынке в ноябре задерживали спекулянтов с такими банками. Их допрашивали в районном отделе УНКВД. Протоколы должны быть. Можно запросить. Узнать, кто их поставщик.

— Сделай это сейчас. По телефону. Через нашего связного в УНКВД. Скажи, что это в рамках операции по хищениям в интендантской службе. Не упоминай шпионаж.

Косович направился к выходу, но Бугров остановил его.

— И еще. Эти банки… ты сказал, они могли использоваться как тайники. Проверь, нет ли в них чего. В этих пустых.

Косович вернулся к столу, взял каждую банку, заглянул внутрь, потряс. Все были пусты. Потом он взял ключ-открывашку, осмотрел его. Обычная жестяная полоска с крючком. Ничего особенного.

— Нет. Пустые.

— Жаль, — сказал Бугров. — Была бы идеальная улика.

Косович уже собирался снова уйти, но его взгляд упал на пачку галет. Он взял ее, развернул, высыпал сухари на стол. Под ними, на дне упаковки, лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Тонкой, папиросной.

Сердце у Косовича екнуло. Он осторожно, пинцетом, который всегда носил с собой для работы с документами, поднял листок. Развернул.

На бумаге были нарисованы две схемы. Одна — план этажа какого-то здания с отметками «Вход», «Лестница», «Окно». Вторая — схема прокладки проводов, похожая на чертеж подрыва. И в углу — пометка карандашом: «Для В. Семнадцатое. Двадцать два ноль-ноль».

Он протянул листок Бугрову. Тот взял, поднес к свету.

— «Для В». Володя? — тихо спросил Бугров. — Значит, это инструкция для диверсанта, которого задержал Митьков. Дата — завтрашний день. Время — двадцать два ноль-ноль. Место, судя по схеме… похоже на подвал. Возможно, склад номер семнадцать.

— Или другой объект из списка на карте, — добавил Косович. — Штаб ПВО или узел связи.

Бугров сложил бумагу, сунул ее в планшет.

— Значит, операция назначена на завтра вечером. Они планировали диверсию. И Володя должен был ее выполнить. Но его взяли. Теперь они либо отменят операцию, либо найдут замену Володе. Нужно срочно предупредить охрану объектов.

— И взять Клюева и Зайцева до того, как они передадут новому исполнителю инструкции или отменят задание, — закончил мысль Косович.

Бугров посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то тяжелое, стальное.

— Архив, ты сделал больше, чем можно было ожидать. Теперь ясно, с кем имеем дело.

Косович закрыл свой блокнот. Его пальцы, испачканные в чернилах и пыли, дрожали уже явно — от переутомления и пронизывающего холода. Он поднял взгляд на Бугрова, и его голос прозвучал сухо, без интонаций, но каждое слово было как удар печати на документе:

— Это не просто утечка, товарищ майор. Это прямой канал снабжения. Наша «гнида» ест с руки Шульца в буквальном смысле. И пока он сыт, город умирает.