Бугров стоял у окна в оперативной комнате, отведенной его группе, и смотрел на занесенный снегом двор Смольного. Ветер срывал с крыш белую пелену, крутил ее в колючий вихрь, забивал в щели темных окон. Метроном из репродуктора в коридоре стучал медленно, размеренно. Спокойно. Но эта размеренность была обманчивой. Она была тиканьем часового механизма перед взрывом.

В руке он держал два листка бумаги. Первый — сводка-доклад капитана Косовича, составленная на основе анализа архивных данных и переданная с нарочным полчаса назад. Второй — краткий, написанный химическим карандашом на обрывке топографической карты рапорт Гробового, принятый по рации в тринадцать тридцать. Оба документа легли на стол с математической точностью, как части одной мозаики.

Косович выявил еще одно звено. Через перекрестную проверку журналов выдачи пропусков и ведомостей автотранспорта он установил: старший лейтенант Зайцев, адъютант генерала Максимова, на чьей шинели Бугров заметил крошки светлого табака, трижды за последний месяц получал служебный автомобиль «ГАЗ-М1» для «инспекционных поездок по тыловым частям». Маршруты в документах были указаны расплывчато: «район Средней Рогатки», «Купчино», «полустанок Лигово». Но водитель, сержант Плотников, в неформальной беседе с сотрудником наружного наблюдения УНКВД (проведенной под видом проверки технического состояния машин) проговорился: в Лигово они ездили чаще всего. И всегда Зайцев выходил у развалин кирпичного склада и уходил «в сторону частного сектора», приказывая ждать «не более сорока минут».

Гробовой же докладывал об увиденном: цепочка из трех субъектов, работа «почтового ящика», живой и действующий капитан Соколов и встреча с неизвестным в офицерской шинели, который ушел в частный сектор. Две нити сошлись в одной точке. Лиговка.

Теперь нужен был крючок. Приманка, достаточно жирная, чтобы клюнула крупная рыба, и достаточно правдоподобная, чтобы не вызвать подозрений у профессионального разведчика-контрразведчика, каким, судя по аккуратности работы сети, был куратор «Филина».

Бугров отвернулся от окна. В комнате было холодно. Единственный источник тепла — маленькая железная печка-буржуйка, стоявшая в углу, тлела еле-еле, была жесткая экономия скудных запасов дров. Он подошел к столу, где под зеленым суконным покрывалом лежала карта Ленинградского фронта. Его пальцы, еще не до конца отогревшиеся после возвращения с Мойки, 96, легли на квадрат в районе Пулковских высот — ключевой участок обороны, сектор, карты которого были на микрофильме убитого курьера.

— Что они хотят знать? — тихо спросил он сам себя. Методика анализа запускалась автоматически, как дыхание. — Они уже имеют оперативные карты. Значит, им нужно не статичное положение, а динамика. Перемещения резервов. Прибытие новых частей. То, что может сорвать планируемое наступление или, наоборот, открыть уязвимость для их удара.

Мысли текли медленно, тягуче, как замерзающая смазка в затворе винтовки. Голова была тяжелой, веки налились свинцовой усталостью. Но внутри, под этой физической оболочкой, работал холодный, расчетливый аналитический мозг. Бугров перебирал возможные варианты дезинформации. Сообщение о переброске стрелковой дивизии? Слишком масштабно, проверяемо по множеству каналов, к тому же в условиях блокады подобное почти нереально. Данные о новых артпозициях? Возможно, но это потребует подтверждения визуальной разведкой, на что уйдут дни.

Нужно было что-то более простое, но от этого не менее критичное. Что-то, что заставит шпионскую сеть срочно запросить инструкции или доложить об успехе. И здесь его память, натренированная на уставные положения и технические характеристики, выдала нужный образ. Танки. Тяжелые танки КВ–1. В ноябре — декабре сорок первого года несколько таких машин, «Клим Ворошилов», действительно прорвались в Ленинград с Большой земли и сыграли важную роль в локальных контратаках. Их было мало, они были на вес золота, и их появление на том или ином участке фронта кардинально меняло баланс сил. Немецкая разведка охотилась за данными о них с особым рвением.

Если бы в штаб поступила информация о том, что на передовую, в сектор, карты которого уже у врага, скрытно перебрасывается рота КВ–1 для контрудара… Это была бы информация уровня «молния». Та, которую нужно передавать немедленно.

Он взял блокнот и начал набрасывать пункты, сверяясь с внутренним перечнем задач:

Право. Имеет ли он право на проведение дезинформационной операции? Да. Мандат ГУКР Смерш давал широкие полномочия по пресечению шпионажа и диверсий, включая проведение оперативных игр. Санкцию на конкретные действия нужно получить у руководства УНКВД ЛО — заместителя начальника Орлова. Это формальность, но необходимая.

Возможность. Можно ли технически подготовить убедительный документ? Да. Косович с его знанием штабного документооборота и почерков поможет. Технический отдел может помочь с бумагой, печатями. Нужно имитировать исходящий документ отдела бронетехники штаба фронта. Не приказ (слишком высокий уровень), а служебную записку или ведомость на перемещение.

Информация. Откуда враг узнает о документе? Через контролируемый канал — связистку Миронову и ее «почтовый ящик». Она получит его от своего куратора (предположительно майора Клюева) и, следуя инструкции, должна будет переснять на микрофильм и положить в тайник. Мы подменим этот документ на наш.

Он остановился, мысленно проигрывая цепочку дальше. Куратор (Клюев) получает фальшивку из какого-то своего источника в штабе. Или… Нет, слишком сложно, нужно встраиваться в уже работающую схему. Миронова — самое слабое, контролируемое звено. Через нее и нужно произвести вброс. Но здесь возникал риск. А если Шульц или его радист почуют неладное? Если документ будет слишком «идеальным»? Если в нем будет ошибка, которую знающий человек заметит? Например, указаны номера танковых батальонов, которых нет в составе Ленфронта, или маршрут, который физически невозможен из-за разрушенных мостов. Нужна помощь Архива. Только Косович сможет внести в бумагу дыхание подлинности.

Бугров подошел к аппарату высокочастотной связи, стоявшему на отдельном столике у стены. Черная массивная коробка с ламповым циферблатом и парой трубок. Он снял трубку, дождался щелчка и сухого голоса девушки-телефонистки.

— Соедините с заместителем начальника УНКВД ЛО товарищем Орловым. Майор Бугров.

Пять минут ожидания. Потом в трубке раздался знакомый усталый, но четкий голос:

— Орлов слушает.

Бугров изложил суть замысла тезисно, без лишних деталей. Дезинформация о танках. Вброс через контролируемого «темного» посредника. Цель — спровоцировать сеанс связи для пеленгования. Запрос санкции. Орлов помолчал. Слышно было, как на том конце линии кто-то кашляет — сухо, надрывно.

— Риск есть, майор. Если они раскусят, что ведется игра, — вся сеть уйдет в глухое подполье. Или, что хуже, начнет отвечать встречной дезинформацией, запутывая нас.

— Риск бездействия выше, товарищ Орлов, — ровно ответил Бугров. — У них уже есть карты. Они готовят следующий шаг. Мы должны заставить их действовать по нашему сценарию. Хотя бы в части связи.

— Аргумент принят, — отозвался Орлов. — Санкцию даю. Используйте ресурсы техотдела для изготовления документа. Капитан Косович к вашим услугам. Держите меня в курсе результатов пеленгации.

— Есть.

Связь прервалась. Бугров положил трубку. Первый барьер взят. Теперь нужно было изготовить «куклу». Он вышел в коридор и, поймав взгляд дежурного офицера, коротко спросил:

— Где капитан Косович?

— В архиве, товарищ майор. Или в канцелярии.

Канцелярия штаба располагалась этажом ниже. Это было большое промерзшее помещение, где под тусклым светом коптилок и редких лампочек скрипели перьями и шелестели бумагами писари и машинистки. Все они — женщины, истощенные, закутанные в платки и пальто, работали молча, сосредоточенно, словно от их труда зависело нечто большее, чем просто переписывание бумаг. Воздух пах чернилами и пылью.

Косович стоял у одного из столов, склонившись над каким-то журналом. Рядом с ним сидела пожилая женщина в роговых очках, что-то объясняя и водя костлявым пальцем по строчкам. Увидев Бугрова, Косович выпрямился, кивнул женщине в знак благодарности и пошел навстречу.

— Товарищ майор. Получил ваш запрос через дежурного. Идею понял. Имеются соображения.

— Говори.

Они отошли к заледенелому окну. Разговаривали вполголоса.

— Для убедительности нужен не просто листок, — начал Косович, снимая очки и протирая их краем гимнастерки. — Нужен документ, который «жил» в системе. Бланк служебной записки отдела бронетехники. Со всеми реквизитами: исходящий номер, дата, подпись начальника отдела или его заместителя, виза согласования от начальника оперативного отдела, штамп «Секретно». Бумага — та самая, плотная, желтоватая, которую используют для внутренних документов штаба. Чернила — фиолетовые, штамповые.

— Где возьмем бланк?

— Возьмем чистый. — Косович надел очки, его глаза за стеклами стали острыми, как буравчики. — В канцелярии есть запас. Потеря одного бланка — не катастрофа. С подписью и визой сложнее. Нужны образцы. У меня есть копии подлинных подписей ключевых лиц штаба, собранные ранее для сверки. Технический отдел может сделать клише. Но это время. Альтернатива — имитировать подпись от руки. Я изучу почерк полковника Гурова, начальника бронетанкового отдела. Он пишет с сильным наклоном вправо, буквы «р» и «у» у него имеют характерные завитки. Могу повторить.

Бугров смотрел на него, слушая сухой технический разбор. В этом была суть Косовича — мир для него состоял из знаков, штрихов, соответствий и несоответствий.

— А содержание?

— Содержание должно быть сухим, уставным, — продолжил Косович. — «В соответствии с распоряжением штаба фронта № … от… осуществляется скрытное перемещение материальной части 1-й роты 124-го отдельного танкового батальона (КВ–1) в ночь с завтра на послезавтра по маршруту: погрузочная площадка ст. Купчино — разъезд № 3 — шоссе Пулково, район опорного пункта „Высота 45.5“. Для обеспечения скрытности маршрута выделяется усиленное охранение, выход в эфир запрещен». И указать, что копия направляется в оперативный отдел и отдел связи.

— Почему именно в ночь с завтра на послезавтра? — спросил Бугров. — А не сегодняшней ночью?

— Потому что информация свежая, срочная, но не на сегодняшнюю ночь, — без тени улыбки ответил Косович. — Это даст им время на передачу и даст нам время на подготовку, если они решат проверить визуально. А визуальная проверка в темноте, в метель почти невозможна.

Бугров кивнул.

— Логично… Время изготовления?

— Два часа. Мне нужен доступ к канцелярии, к образцам документов и полчаса работы в техотделе для «состаривания» бумаги.

— Что значит «состаривание»?

— Новый чистый бланк будет выделяться, — пояснил Косович. — Его нужно немного помять, сделать пару заломов, как у документа, который носили в папке, положить под пресс, чтобы он выровнялся, но память бумаги осталась. Можно слегка пройтись по углам табачной пылью или чайной заваркой, чтобы создать эффект легкого загрязнения. Мелочи, но они работают на подсознательном уровне.

— Делайте, — отдал приказ Бугров. — Я свяжусь с Верстовым, предупрежу о возможном сеансе связи вечером или ночью. У вас есть время до семнадцати ноль-ноль.

— Понял.

Косович развернулся и снова зашагал к столам канцелярии, его худая фигура слилась с тенями в углу комнаты.

Бугров посмотрел на часы. Четырнадцать сорок. Два с половиной часа на подготовку документа плюс время на его «внедрение» через Миронову. Если все пойдет по плану, сеть получит информацию к восемнадцати-девятнадцати часам. Значит, сеанс связи можно ожидать с девятнадцати до двадцати двух. Время для пеленгаторов Верстова. Он поднялся на этаж, прошел в комнату группы, достал из планшета карманный блокнот и начал составлять план-график операции, который потом нужно было оформить как распоряжение для своих людей и для группы наружного наблюдения УНКВД, усиливавшей Гробового на Лиговке.

План операции «Ловушка для крыс»:

15:00–17:00 — капитан Косович изготавливает документ-«куклу».

17:00–17:30 — доставка документа в технический отдел УНКВД для окончательного контроля и получения от Верстова данных о текущей эфирной обстановке.

17:30–18:00 — внедрение документа в канал через Е. П. Миронову. Метод: подмена очередной порции информации, получаемой ею от куратора (предположительно майора Клюева), на наш документ. Операцию проводит лейтенант Митьков под моим наблюдением.

С 18:00 — установка круглосуточного дежурства на пеленгационных постах. Особое внимание на частоту 42.3 МГц. Фиксация любого выхода в эфир.

При фиксации сеанса связи — немедленный доклад, уточнение пеленга, подготовка к силовой операции по зачистке выявленной точки.

Он оторвал листок, положил перед собой. План был прост, почти примитивен. Но в этой простоте была его сила. И его уязвимость. Слишком много переменных. Поведение Мироновой. Бдительность куратора. Дисциплина радиста противника. Техническая надежность аппаратуры Верстова.

Он подошел к окну. Метель усиливалась. Белая пелена полностью скрыла двор, здание напротив растворилось в молочной мгле. Хорошо. Плохая видимость затруднит визуальный контроль со стороны противника, но также осложнит работу Гробового и пеленгаторов. Ветер будет искажать радиоволны.

В пятнадцать тридцать в комнату вошел Митьков. Он был покрыт с ног до головы инеем, его лицо под капюшоном телогрейки казалось синеватым от холода. Двигался он медленно, с трудом отгибая закоченевшие пальцы, чтобы расстегнуть ремень.

— Докладываю, товарищ майор. Смена на складе номер семнадцать завершена. Субъект Володя на работе присутствовал. Вел себя спокойно, работу выполнял, с коллегами почти не общался. В семнадцать тридцать, после окончания смены, покинул территорию склада. Я вышел следом, держа дистанцию. Он пошел не в сторону бараков, а в сторону товарной станции Лигово. На подступах к станции я прекратил слежку, чтобы не раскрыться. Доложил по рации капитану Гробовому о направлении движения.

Бугров кивнул, оценивая информацию. Значит, Володя — связное звено между складом и станцией. Логично.

— Физическое состояние субъекта?

— Не соответствует окружающим, — Митьков с усилием стянул варежку, показал побелевшие пальцы. — Движения скоординированные, быстрые. Когда поднимал ящик со снарядами, сделал это без надрыва, как привычный для него груз. Остальным каждый подъем дается с мучением. И обувь. У всех — обмотки и разваливающиеся ботинки. У него — сапоги, и не убитые. Кожа хоть и потертая, но целая.

— Заметил тебя?

— Не думаю. Я держался в общей массе, изображал ту же усталость. Но поддерживать этот темп еще долго… — Он не договорил, но Бугров понял. Маскировка под истощенного человека требовала огромных физических и психических затрат. Силы таяли.

— Отдохни час, — распорядился Бугров. — Просуши обувь у печки. В семнадцать тридцать у нас будет работа с Мироновой. Нужно будет провести подмену документа в ее тайнике. Ты должен будешь сделать это незаметно для нее и для возможного наблюдения со стороны противника.

— Понял. — Митьков, с трудом переставляя ноги, подошел к «буржуйке», присел на ящик рядом, протянул к слабому теплу руки.

Бугров снова посмотрел на часы. Шестнадцать ноль-ноль. Косович работает уже час. Пора уточнить детали у Верстова. Он надел шинель, вышел в коридор и направился к выходу. На улице был ветер, снежная крупа била в лицо, слепила глаза. Он натянул ушанку на лоб, поднял воротник и шагнул в белую пелену. Путь до здания УНКВД на набережной Мойки, обычно занимавший пятнадцать минут, в такую погоду мог растянуться на сорок. Но идти нужно было. Личная встреча была надежнее любого разговора по телефону.

Дорога превратилась в борьбу со стихией. Он шел, почти не видя дальше собственных рук, ориентируясь по едва заметным силуэтам домов и заборов. Ноги проваливались в сугробы по колено, каждый шаг требовал усилия. Холод пробирался сквозь все слои одежды, высасывая тепло из тела. Он чувствовал, как немеют щеки, как леденеют ресницы, слипаясь от дыхания. В горле першило от ледяного воздуха. Он думал о Гробовом, который уже несколько часов лежал на чердаке. О Верстове, который торчал в промерзшем подвале у аппаратуры. Их силы не бесконечны. И его тоже.

Через сорок пять минут, с трудом переводя дыхание, он вошел в подъезд здания на Мойке. Часовые, узнав его, молча пропустили. Он скинул шинель в тамбуре, отряхнул снег и, не останавливаясь, спустился в подвал.

В лаборатории технического отдела царила напряженная тишина, нарушаемая лишь монотонным гулом аппаратуры и редкими щелчками реле. Верстов сидел за своим столом, на голове у него были наушники, одна рука лежала на ручке настройки частоты, другая — на блокноте. Рядом под коптилкой сидел его помощник в очках и что-то паял. Воздух был резким, от него першило в горле — пахло канифолью и раскаленным металлом. От сырых сапог Бугрова поднимался слабый пар, смешиваясь с дымком от коптилки. Увидев вошедшего, Верстов поднял голову. Его лицо в тусклом свете казалось восковым, неживым. Только глаза горели напряженным, лихорадочным блеском.

— Товарищ майор. Я как раз собирался… — он снял наушники, отложил их.

— Что по эфиру? — спросил Бугров, подходя.

— Пока тихо. На контрольной частоте — только наши рабочие передачи да помехи. Но аппаратура готова. Я усилил чувствительность входных узлов на новых лампах. Пеленгаторы на всех трех точках переведены в режим повышенной готовности. Дежурные радисты предупреждены: при фиксации любой активности на 42.3 МГц — немедленный доклад сюда и параллельно, по телефону, на ваш командный пункт.

Бугров кивнул, окинул взглядом стол. Среди приборов он увидел знакомую коробку пеленгатора — громоздкий агрегат с поворотной рамочной антенной и шкалой индикации. На стене висела крупномасштабная карта района Лиговки, на которую были нанесены три пересекающиеся дуги — зоны уверенного приема с каждой точки. Область в их пересечении была чуть меньше, чем вчера.

— А если они выйдут в эфир на короткое время? Минуту, полторы?

— Минуты хватит, — уверенно сказал Верстов. — Особенно если они будут передавать с той же точки. Пеленгаторы настроены, операторы на местах. По телефону они дадут азимут с точностью до двух-трех градусов. Определение местоположения сузит квадрат до двух-трех домов. При условии, что они передают с неподвижной точки. Если с переносным передатчиком… сложнее.

— Документ будет внедрен сегодня между семнадцатью тридцатью и восемнадцатью часами, — сообщил Бугров. — Сеанс связи можно ожидать с девятнадцати ноль-ноль. Возможно, позже. Готовы к круглосуточному дежурству?

Верстов усмехнулся — сухо, беззвучно.

— Мы тут и так круглосуточно, товарищ майор. Смены нет. Спим по два часа у аппарата. Готовы.

Его помощник оторвался от паяльника и кивнул в подтверждение слов Верстова. У него под глазами были черные, как синяки, тени. Бугров снова почувствовал холодный укол — смесь уважения и вины. Эти люди горели на работе, как те самые лампы в их аппаратуре. И срок их службы тоже был не бесконечен.

— Как с питанием? — спросил он.

— Есть чай, хлеб, — коротко ответил Верстов. — Вашего пайка хватит еще на день. Спасибо.

Больше говорить было не о чем. Все, что можно было сделать технически, было сделано. Остальное зависело от человеческого фактора. От мастерства Косовича. От дисциплины Мироновой. От жадности и страха противника.

— Я буду у аппарата в штабе, — сказал Бугров. — О любом сигнале — немедленно сообщайте.

— Будет сделано.

Бугров вышел, снова окунувшись в ледяной мрак подвального коридора. На обратном пути метель немного стихла, но холод стал еще лютее. Он шел, автоматически переставляя ноги, его мысли уже были там, в штабе, где через час должен был появиться Косович с документом. Он вернулся в семнадцать десять. Митьков, отогревшийся у печки, уже ждал; его лицо потеряло синеватый оттенок, движения стали чуть живее.

В семнадцать двадцать в комнату вошел Косович. В руках он держал обычный штабной картонный скоросшиватель. Его лицо было бесстрастным, но в глазах Бугров уловил легкое удовлетворение мастера, выполнившего тонкую работу.

— Готово, товарищ майор.

Косович открыл скоросшиватель. Внутри на листе плотной бумаги лежал документ. Бугров взял его и поднес к свету коптилки. Бланк служебной записки отдела бронетехники штаба Ленфронта. Желтоватая бумага, слегка помятая по углам, один залом посередине. В левом верхнем углу — штамп «Секретно» и исходящий номер: «№ 0147/с». Адресат: «Начальнику оперативного отдела, Начальнику отдела связи. Копия: в дело».

Текст, отпечатанный на пишущей машинке (Косович, видимо, воспользовался машинкой в канцелярии), был сух и краток. Упоминался реальный номер распоряжения штаба, действующий номер танкового батальона, точные географические названия — Купчино, Пулково, высота с правильным обозначением. Маршрут выглядел логичным. Внизу — размашистая, с сильным наклоном подпись: «Начальник отдела бронетехники полковник Гуров». Рядом — виза согласования: «Согласовано. Нач. опер. отдела полковник И. Волков». И его подпись, тоже имитированная.

Бугров читал, всматриваясь в детали. Крошечная клякса от чернил рядом с номером. След от скрепки в левом верхнем углу. Легкая, едва заметная полоска загрязнения вдоль сгиба. Документ выглядел так, как будто его действительно изготовили в канцелярии бронетанкового отдела, положили в папку, а потом вынули для копирования.

— Как бумага? — спросил он.

— Бланк настоящий, — тихо сказал Косович. — Из запаса. Состаривал методом попеременного смачивания и высушивания у печки, потом под пресс. Загрязнение — чайная заварка, разведенная до слабой консистенции и нанесенная тампоном. Подписи… — Он сделал паузу. — Я изучал образцы в течение часа. Полковник Гуров имеет привычку в конце подписи ставить жирную точку. Полковник Волков — подчеркивать свою подпись. Эти детали соблюдены.

Бугров положил документ обратно в скоросшиватель. Работа была выполнена безупречно. Теперь этот листок бумаги должен был стать крючком, который зацепит рыбу.

— Хорошо. Митьков, с тобой ясно? В восемнадцать ноль-ноль ты занимаешь позицию у трубы отопления во дворе штаба. Мы знаем, что Миронова делает закладку между восемнадцатью двадцатью и восемнадцатью тридцатью, после своего перерыва. Как только она положит пакет в тайник и уйдет, ты изымешь его. Внутри, скорее всего, будет какая-то рутина — сводка потерь или данные по снабжению. Мы подменим их на нашу «куклу». И положим обратно. Все должно занять не более тридцати секунд.

— Понял. — Митьков кивнул. Его лицо стало сосредоточенным, он мысленно уже проходил маршрут, рассчитывал время.

— Я буду наблюдать за Мироновой с момента ее выхода из узла связи, — продолжил Бугров. — Если что-то пойдет не так — подам сигнал. Используем резервный вариант: прямое задержание Мироновой и попытка выйти на ее куратора в лоб. Но это худший сценарий.

Он посмотрел на часы. Семнадцать сорок пять. Пора.

— По местам.

Восемнадцать ноль-ноль. Сумерки сгустились, лишь слабый отсвет снега да редкие, замазанные синей краской окна тускло освещали двор штаба. Бугров занял позицию в нише разрушенного крыльца одного из вспомогательных зданий, откуда был виден и выход из корпуса узла связи, и частично угол двора с той самой трубой отопления. Он стоял неподвижно, слившись с тенью, его дыхание было мелким, поверхностным, чтобы пар не выдавал присутствия.

В восемнадцать десять дверь узла связи открылась и на ступеньки вышла Елена Миронова. Она была закутана в темный платок и телогрейку, двигалась медленно, шаркающей походкой. Вышла, огляделась — стандартная проверка — и, опустив голову, зашагала через двор к дальнему углу, где торчала из снега толстая обледеневшая труба. Бугров следил за ней не мигая. Она дошла до трубы, остановилась, снова оглянулась. Потом быстрым движением засунула руку в щель между трубой и кирпичной кладкой, достала оттуда небольшой цилиндр — гильзу от боеприпаса, судя по форме. Открыла ее, вынула свернутый в трубочку листок, сунула в карман. На его место положила другой такой же из своего кармана. Закрыла гильзу, вернула в щель. Вся операция заняла не более двадцати секунд. Потом она развернулась и тем же неспешным шагом пошла обратно к зданию.

Как только дверь за ней закрылась, Бугров подал условленный сигнал — короткий свист, похожий на крик снегиря. Из-за груды развалин в другом углу двора отделилась тень. Митьков. Он двигался не прямо, а зигзагами, от укрытия к укрытию. Его движения были плавными, экономичными. Он подошел к трубе, огляделся одним быстрым движением головы, достал гильзу. Вынул из нее документ, сунул в карман, на его место положил фальшивку из скоросшивателя, аккуратно свернутую в ту же трубочку. Гильза вернулась в щель. Вся подмена заняла около тридцати секунд. Митьков отступил в тень и исчез.

Бугров оставался на позиции еще пять минут, наблюдая за трубой. Никто не появился. Значит, куратор Мироновой заберет закладку позже. Он медленно вышел из ниши, отряхнул снег и пошел к выходу со двора. Первая часть операции завершена. Приманка на месте. Теперь — ожидание.

Девятнадцать ноль-ноль. Штаб погрузился в тишину. Бугров сидел в своей комнате, перед ним на столе лежал изъятый Митьковым документ. Сводка о расходе боеприпасов за сутки. Ничего ценного. Значит, куратор использовал Миронову как почтальона для пересылки текущих данных. Аппарат молчал. Девятнадцать тридцать. Тишина. Двадцать ноль-ноль. Ничего. Бугров встал и прошелся по комнате. Нервы начинали сдавать. А что, если они не поверят? Он заставил себя сесть и начать выписывать возможные варианты развития событий. Это помогало упорядочить мысли.

В двадцать тридцать раздался резкий, пронзительный звонок телефона. Бугров схватил трубку.

— У аппарата майор Бугров.

— Товарищ майор, — в трубке послышался голос Верстова, сдавленный, но четкий. — Дежурный пеленгатор на Петропавловке только что доложил. Зафиксирован выход в эфир на частоте 42.3 МГц. Длительность передачи — одна минута десять секунд. Азимут… сто семьдесят градусов. Ждем данных с других постов.

Бугров почувствовал, как мышцы спины чуть ослабли. Клюнуло.

— Жду уточнения, — сказал он и положил трубку.

Он подошел к карте и взял транспортир. Азимут сто семьдесят градусов от Петропавловской крепости… Линия ложилась прямо через центральные районы, упираясь в район южнее Обводного канала. Примерно в ту же зону, что и раньше. Телефон зазвонил снова.

— Данные со Смольного, — торопливо доложил Верстов. — Азимут двести шестьдесят градусов. Секунду. — Слышно было, как на том конце шелестят бумагой. — Товарищ майор, квадрат сузился. Район застройки в трехстах метрах северо-западнее товарной станции Лигово. Квадрат примерно сто на сто пятьдесят метров. Там около десятка домов.

— Он все еще в эфире?

— Нет. Передача прекратилась. Радист работал быстро, четко. Это «Филин» или его оператор.

— Хорошо, — сказал Бугров.

Нужно было срочно связаться с Гробовым и подготовить группу УНКВД для скрытного оцепления квадрата. Но штурмовать ночью в метель было опасно. Нужно было ждать утра или провоцировать на новый сеанс.

— Старший лейтенант, ваша группа продолжает дежурство. Если они выйдут в эфир снова — немедленно сообщайте.

— Понял.

Бугров положил трубку. Его пальцы слегка дрожали от выброшенного в кровь адреналина. Он взял рацию «Север», настроил на частоту Гробового.

— Тень, я Алмаз. Прием.

Через несколько секунд в наушнике раздался хриплый голос:

— Тень слушает.

— Крыса заглотила наживку. Вышел в эфир в двадцать-двадцать. Пеленг уточнен. Квадрат северо-западнее твоей позиции, частный сектор. Нужно визуально зафиксировать активные дома. Подготовить подходы для группы.

— Понял, — наконец ответил Гробовой. Его голос был усталым. — С моей точки вижу северную окраину этого квадрата. Там пять-шесть домов. Один каменный — двухэтажный, с проваленной крышей. Нужно время, чтобы определить, откуда могла идти передача.

— Работай, — отдал приказ Бугров. — Группа усиления будет у тебя через час. У нас есть ночь.

— Понял. Выхожу на связь при обнаружении.

Бугров отключил рацию. Он сел за стол и начал писать оперативную сводку для Орлова. Сухим казенным языком он изложил факты: документ внедрен, сеанс связи зафиксирован, пеленг уточнен. Предложил план: ночное наблюдение, утренняя зачистка. Дописал последнюю фразу и положил ручку. В комнате было тихо, только ветер завывал в трубе.

Он закрыл на секунду глаза. В голове проносились образы: лицо Верстова, замерзшие пальцы Гробового, испуганные глаза Мироновой… Все это вело к одному — к серому квадрату на карте, где сейчас немцы праздновали успех. Он открыл глаза и посмотрел на часы. Двадцать три пятнадцать. Пусть празднуют. Их праздник будет недолгим.

Он подошел к телефону, чтобы позвонить Орлову, но в этот момент дверь тихо открылась. На пороге появился бледный дежурный связист.

— Товарищ майор, вас срочно вызывают к телефонному аппарату. Старший лейтенант Верстов.

Бугров быстрым шагом направился к комнате связи.

— Бугров слушает.

Голос Верстова звучал сдавленно, почти шепотом, но в нем были стальные нотки:

— Товарищ майор. Только что. Еще один сеанс. Короткий, тридцать секунд. На той же частоте. Пересечение дает один дом. Двухэтажный каменный, с проваленной крышей. Его видит ваш человек. — Он сделал паузу. — Квадрат определен. Крыса заговорила.