Глава 7. Письмо, которое он прочитал

— Это я получил, — говорит Аларик. Синяя печать надломлена давно, на сгибах бумага стала мягкой. Я помню, как писала после второй потери и трижды переписывала первые строки, чтобы просьба к собственному мужу не прозвучала требованием.

— Тогда открой, — прошу я. Аларик оглядывает кладовую: Торвен возле найденных флаконов, Рейн с сумкой посыльного, Альма со списком лекарств. Мужу хочется перенести разговор туда, где никто не увидит его лица. — Все выйдут, кроме капитана и Альмы.

Я останавливаю Торвена у двери и напоминаю, что письма нашли у его посыльного, а лекарства — в моём доме. Управляющий торопливо отрекается от задержанного, но Рейн кладёт рядом с флаконами ведомость с печатью управления. После этого Торвен остаётся у стены, сохраняя только видимость спокойствия.

Аларик вынимает лист. Первые строки читает молча, затем задерживается на месте, где я писала о серебристом осадке в лекарстве Эверта и о том, что после каждой дозы ребёнок надолго затихает. Я не позволяю ему перескочить дальше.

— Читай вслух. Я хочу услышать, что именно ты прочитал тогда.

Он поднимает глаза с привычным предупреждением: не заставляй меня делать это при людях. Раньше я бы отступила. Теперь за дверью лежит ребёнок, которого записали умершим до рождения, а у моих ног стоят чужие лекарства. Аларик снова смотрит в письмо, и голос у него становится ниже.

— «Я боюсь принимать новую настойку. Эверт сердится, когда я прошу показать состав. Сегодня на стенке флакона осталась серебряная пыль. Аларик, пожалуйста, приезжай. Я понимаю, что у тебя совет, но мне кажется, с ребёнком снова что-то происходит».

Из кухни доносится голос Брины, требующей не хлопать дверью возле новорождённых. Альма стискивает список лекарств и спрашивает прежде, чем успевает испугаться собственной смелости:

— Вы приехали?

Аларик складывает лист по старым линиям. Он отвечает капитану и самому себе, а не мне: на северном рубеже ожидали нападения, военный совет нельзя было перенести. Я забираю у него письмо и разворачиваю последнюю страницу.

— Я не просила оставить армию. Я просила приехать хотя бы на несколько часов после совета. Ты мог?

Аларик упирается пальцами в край пустого ящика; дерево тихо скрипит. После паузы он признаёт, что мог передать заключительную часть Рейну, но не знал, куда ударят, и решил остаться. В своем ответе он впервые не ссылается ни на Эверта, ни на Кассандру, за именами которых можно было спрятаться.

— Ты решил, что мне достаточно прислать врача, которому я не доверяла.

Аларик уже набирает воздух для возражения, но замечает серебристый осадок в бутылке.

— Да, — произносит он без привычной твёрдости. — Тогда я решил именно так.

Я разглаживаю смятый край письма и вспоминаю пустой коридор после второй потери, каждый звук колёс, на который поднимала голову. Аларик мог приехать, но счёл своё присутствие на совете важнее. Теперь я складываю лист сама и кладу его к остальным.

— Прочитаем те, которые до тебя не дошли.

В пачке лежат мои просьбы, записки Альмы, счета и два письма с требованием заменить Эверта. Часть конвертов вскрывали, часть подменили. В одном поддельном письме я запрещаю Аларику возвращаться, пока он не избавится от «беременной попрошайки»; настоящее, написанное в тот же день, сообщает лишь о слабости и просит прислать повитуху.

Торвен начинает отступать к двери, прижав локоть к боку, чтобы не задеть полку. На мой вопрос он отвечает, что обязан проверить шахтный обоз. Аларик поднимается прежде, чем управляющий договаривает:

— Обоз не выйдет. Глубинный участок закрывается на сорок восемь часов.

Рейн резко поворачивается. Трое солдат погибли всего несколько часов назад, и Аларик говорит жёстче, будто приказ прежде всего должен удержать его самого. За двое суток военные маги проверят руду, воду и клинок; никто не спустится без разрешения генерала, а Торвен останется в городе.

Управляющий напоминает о втором маяке и почти выплёвывает, что щит закрывают ради догадок женщины, уже признанной нестабильной. Аларик делает полшага к нему, и Торвен замолкает. Я не благодарю мужа: он дал расследованию время, но доверия мне пока не вернул.

В общем зале Рина кормит Тио, Нелла спит после родов, Брина записывает время осмотра. Дети дышат, женщины спорят о воде, рабочие заканчивают перегородку. Аларик задерживается у лестницы, словно впервые видит, что здесь уже возникло дело без его приказов. В этот момент снаружи раздаётся требовательный колокольчик въезжающей повозки, и Рейн, выглянув в окно, узнаёт врачебную палату.

Эверт не мог узнать о закрытии шахты и доехать за несколько часов. Он выехал раньше. Во двор входят люди в светло-серых плащах со знаком палаты; рядом с медицинскими сумками у них висят мечи. Магистр оглядывает дом так, будто уже решил, что имеет право забрать отсюда и женщин, и меня.

— Госпожа Вальден, ваше состояние ухудшается быстрее, чем я опасался. Самовольное лечение, незаконное удержание больных, смерть шахтёра…

Я обрываю перечень вопросом, кто сообщил ему о Мареке, если из столицы Эверт выехал раньше, чем шахтёра нашли. Магистр на мгновение задерживает вдох, затем открывает папку и предъявляет решение палаты: дом закрывается, а я возвращаюсь под врачебный надзор. Солдаты за его спиной направляются к лестнице, Рина прижимает Тио к груди, и я встаю у них на пути.

— Здесь две женщины после преждевременных родов. Никто не войдёт к ним с оружием.

Эверт обращается к Аларику, ожидая, что муж уберёт меня с дороги. Тот читает первую страницу приказа и возвращает её магистру: до окончания сорока восьми часов родильный дом остаётся открытым, а люди палаты снимают мечи или ждут во дворе.

После отказа Эверт предлагает сверить пациентов с официальным реестром. Я соглашаюсь раньше, чем он передумает: книга нужна мне не меньше. В бывшей столовой выясняется, что Тио в ней по-прежнему мёртв, исход Эйры обозначен как неизвестный, а возле нескольких фамилий стоят отметки о передаче на очищение.

Дальше вложен лист с красной каймой: «Женщина под кровной защитой дома Вальден». Имя скрыто номером, зато срок указан точно. В графе «исход» уже записано, что мальчик родился живым и передан Совету. Дата рождения стоит через четыре дня.

— Кто заполнил это заранее? — Я поворачиваю книгу к Эверту.

Он тянется закрыть страницу, однако Аларик удерживает край ладонью. Под его пальцами бумага мнётся. Муж спрашивает, где находится женщина, а магистр после слишком долгой паузы отвечает, что считал её под охраной самого генерала.

Аларик зовёт Рейна, когда во двор въезжает всадник на измученном коне. Плащ мужчины разорван, плечо перетянуто ремнём; он соскальзывает в руки солдат. На крыльце капитан опускается рядом и успевает спросить только о конвое.

— Разбили у старой лесной дороги, — выдыхает всадник. — Госпожу увезли. Мы… не удержали.

Мужчина указывает не в сторону столицы, а к восточному склону, где дорога огибает Серый Предел. Аларик велит мне остаться, но я напоминаю: никто из его людей пока не отличает пепельную пыль от обычной дорожной грязи. Брина остаётся с женщинами, Рейн ставит охрану у обеих дверей, а я еду следом в крытой повозке.

Через четверть часа мы у старой дороги. Карета стоит поперёк колеи, дверца сорвана. Пока люди Рейна осматривают следы, я снимаю с ветки покрывало; на внутренней стороне видна свежая серебристая пыль. Альма растирает крупинки и подтверждает, что такой налёт остаётся только после пути через рабочий квартал.

Рейн проходит вдоль колеи и показывает нам следы. Карета вышла из города, дошла до места нападения, а затем повернула обратно по нижней дороге. Аларик долго смотрит на отпечатки колёс, ведущие к Серому Пределу.

Женщину не увезли от нас — её уже везли сюда.