Глава 37. Полгода без него

Тот конверт я открываю вечером, когда стихает дневная смена. Внутри лежат схема западной дороги, список повреждённых колодцев и отчёт о людях, вернувшихся в покинутые деревни. Аларик подписался одним именем и ничего не попросил взамен.

Через полгода конверт хранится под договорами на лён и новыми журналами родов. Я не перечитываю его. Когда пальцы натыкаются на плотный край бумаги, закрываю ящик и возвращаюсь к сегодняшнему дню.

Сегодня в бывшей конюшне кричат сразу три женщины. Брина превратила её в учебный зал: на столах лежат пелёнки, деревянные модели и потрёпанные тетради. Кричит сама Брина, заставляя учениц объяснить, почему нельзя тянуть ребёнка за плечо, если роды замедлились.

— Потому что вы потом будете объяснять матери, как умудрились навредить обоим, пока пытались выглядеть опытными, — отрезает она и замечает меня в дверях. — Мирель, скажите им. Они думают, раз я не училась в столице, можно спорить до второго завтрака.

Две ученицы выпрямляются, третья прячет подсказку. Я не повторяю лекцию и прошу показать первый шаг на модели. Девушка неверно ставит руки, сама замечает ошибку и начинает заново.

— Вот теперь запомнишь, — говорю я, когда она исправляется. — Ошибка здесь дешевле, чем у постели. Поэтому спорьте с Бриной сколько угодно, только руками делайте правильно.

Брина фыркает, но отодвигает для меня стул. За её спиной висит табличка «Школа повитух Серого Предела». Буквы вырезал Ивен; третье слово сначала не помещалось, поэтому последние две буквы стоят чуть выше остальных. Брина запретила переделывать. Говорит, пусть ученицы привыкают: у постели тоже не всё пойдёт так, как записано в тетради.

Альма зовёт меня на осмотр. Мы идём по крытой галерее между вторым жилым корпусом и новой кухней, где скоро будут кипятить воду и бельё. Я планировала четыре комнаты; жители настояли на восьми и сами привезли камень из безопасной штольни.

В комнате у синего окна Нелла принимает свои первые роды без Брины. Я остаюсь у двери, хотя она дважды ищет меня взглядом. Роженица устала и злится на мужа, который считает схватки громче, чем нужно. Нелла просит его считать про себя, а затем замечает, что женщина задерживает дыхание слишком рано. Объясняет ещё раз, не торопясь, и кладёт ей под спину свёрнутое одеяло.

Когда ребёнок появляется, Нелла не кричит от радости и не оборачивается за похвалой. Сначала проверяет дыхание, согревает мальчика и только потом отдаёт матери. Руки у неё дрожат уже после, когда всё закончилось.

— Я думала, вы вмешаетесь, — признаётся она в коридоре, оттирая с запястья чернильную метку времени. Я забираю у неё журнал и нахожу аккуратную запись каждого изменения. Когда-то Нелле не доверили бы вскипятить воду; теперь она злится на дрожь после самостоятельно принятых родов.

— Я вмешалась бы, если бы ты перестала видеть женщину и начала доказывать, что справишься. Ты продолжала спрашивать и менять действия. Поэтому я стояла у двери.

Нелла перечитывает запись, замечает пропущенное время первого кормления и возвращается в комнату. Благодарности не просит. Ей уже важнее исправить журнал.

На нижнем этаже Рина учит молодую мать кормить слабую девочку маленькими порциями. Тио сидит рядом на ковре и строит башню из деревянных кубиков. Серые прожилки у него исчезли, осталась едва заметная светлая сеточка у ключицы. Он уже уверенно сидит и пытается ползти от ковра к Рининой юбке, после каждого движения проверяя, смотрит ли она.

Рина смотрит. Объясняя матери кормление, держит ладонь у Тио за спиной и касается лишь когда он качнётся. Мальчик рушит башню и принимается строить снова.

Эда и Ивен приходят после полудня. Он учится читать вместе с младшими ученицами школы, потому что несколько лет знал только номера и знаки лаборатории. Сегодня приносит мне лист с тремя именами моих детей, написанными без подсказки. Эда не поправляет букву в имени Майры, пока он сам не сравнивает её с камнем в саду.

— Можно я перепишу? — спрашивает Ивен, нахмурившись на слишком широкую петлю. Я кладу первый лист в ящик, где храню рисунки детей.

— Этот оставим. Второй напишешь для школы, если захочешь.

Он кивает, будто мы заключили серьёзный договор. Эда иногда тянется к нему раньше просьбы, но останавливается и ждёт. Сегодня Ивен сам прижимается к её плечу, а она продолжает читать, не пугая его своей радостью.

Селеста приезжает из столицы к вечеру. Суд признал её брак с Дравеном, заключённый тайно, законным, и в документах она впервые записана его вдовой. Сына зарегистрировали под именем отца. Она показывает мне свидетельство, долго ведёт пальцем по строке «вдова Дравена Вальдена», затем убирает бумагу прежде, чем Тио успевает схватить печать.

— Странно, — говорит она, устраивая сына на другом колене. — Я добивалась этого имени, чтобы у него не украли отца. А когда получила, поняла, что жить всё равно придётся самой.

Я знаю эту разницу лучше, чем смогла бы объяснить. Документ возвращает Селесте правду о браке; Дравена он не вернёт. После развода у меня снова есть собственная подпись, а прожитые годы остаются такими, какими были.

Мы ужинаем в новой столовой. Ученицы спорят, из кухни пахнет печёными яблоками, Тио размазывает кашу и уверяет Рину, что ложка упала сама. Я слушаю Селесту, проверяю отчёт школы и назначаю встречу с каменщиками. О письме Аларика вспоминаю только позже, когда ищу в столе городскую печать.

О том, что он находится в двух часах езды от города, я узнаю на следующий день, когда в новый водовод попадает мутная вода. Рабочие перекрывают подачу раньше, чем она доходит до дома, но я еду к северному резервуару вместе с городским управляющим. За холмом слышен стук кирок и скрип подъёмного ворота. Шахтёры прокладывают каменный канал от чистого родника, обходя заражённые жилы.

Мужчина по колено в траншее поднимает голову на звук повозки. Аларик стал худее, волосы короче, ладони покрыты мозолями. На простой рубахе сереет раствор, на поясе нет ни меча, ни родовой печати.

Он видит меня и не идёт навстречу. Передаёт инструмент шахтёру, отходит к краю траншеи и ждёт, пока управляющий сам позовёт его.

— Аларик отвечает за северный участок, — объясняет тот, уже по дороге к резервуару. — Живёт у старого поста. Я думал, вы знаете.

Весенняя глина цепляется к сапогам. Отчёты о воде приходили каждую неделю без титула, и я решила, что Аларик лишь пересылает сведения с западной дороги.

— Почему он не приехал в город? — спрашиваю я.

— Сказал, у него нет разрешения входить в ваш дом и нет дела, которое нельзя передать письмом, — объясняет управляющий, пожимая плечами. — Здесь тоже сначала пытался командовать. После первой недели шахтёры предложили ему самому уложить плиту, которую он велел передвинуть. С тех пор сначала спрашивает мастера.

Возле резервуара Аларик объясняет причину мутной воды. Ночная осадка сдвинула внешнюю решётку, канал уже перекрыт, загрязнённую часть сольют в старый отстойник. Он обращается к управляющему, не ко мне, пока я сама не задаю вопрос о пробах.

— Каждые два часа до чистого результата, — отвечает он. — Первую колбу отправили в ваш дом. Если вы хотите другой порядок, я запишу.

Раньше Аларик сообщил бы готовое решение. Сейчас ждёт, пока я осмотрю резервуар и поговорю с мастером. О потере дракона не напоминает, хотя тяжёлое колесо шлюза вместо него поворачивают двое шахтёров.

Пока Аларик слушает мастера, поверить в перемены легко. Я уже знаю, каким дисциплинированным он бывает, когда считает что-то своим долгом. Не знаю только, что останется, когда долг закончится и рядом снова окажусь я со своими отказами.

Перед отъездом я замечаю, что Аларик стоит у края дороги, но не приближается к повозке. На рукаве у него серый след раствора, пальцы стянуты тканью после сорванной мозоли.

— Водовод должен дойти до южного корпуса через три недели, — говорит он, обращаясь к управляющему. — Если дом подтвердит пробы.

Я подтверждаю. Аларик склоняет голову и возвращается в траншею раньше, чем повозка трогается.

Вечером Брина приносит мне сложенный лист. Печати на нём нет, только моё имя снаружи. Внутри одна строка, написанная рукой Аларика:

«Прошу разрешить мне войти в родильный дом на один день. Я приму любой ответ и любые условия».