Вдребезги

Они помнили, как это было. Армия Пиара подходила к Сеноту. Войска Вирджила Великого отступали под натиском врага к крепостным стенам столицы. Последние отряды храбрецов пытались противостоять дерзкому и сильному захватчику, но лишь несли бесчисленные потери и, разбитые отряды, тайком, под покровом ночи, пробирались к Сеноту, чтобы соединиться со своими.

Так же было и с отрядом, где воевали Сван Молот и Медведица — пришлая иноземка, откуда-то из южных степей Лемурии. Большая, сильная девка, она зацепила молодого воина спокойным взглядом. Даже в минуты самых горячих боёв, когда жизнь на острие клинка держалась, бронзовое лицо её оставалось бесстрастным. Он давно наблюдал за нею, в битвах, в переходах, на привалах у костра. Суровая, немногословная, она не за своё билась — наёмницей, за деньги. Вела точный счёт сражённым врагам, отмечая зарубкой на рукояти меча, и всякий раз, как наступало новолунье, получала из рук военачальника плату за свой ратный труд.

Однажды, после лютой схватки, потеряв почти половину людей, решили возвращаться к столице.

— Подступы к Сеноту в огне, — молвил военачальник, — кругом всё плавится и тает. Попробуем морем пройти, а там через лес недалеко.

На том и порешили. В ту ночь начальник дозорными поставил его, Свана Молота и её, Медведицу. Не то разглядеть успел, как смотрит руанский воин на лемурийскую наёмницу, не то случайно вышло. Но они поговорили.

Она лагерь обходила, он с северной стороны у костра сидел, вслушивался в ночную тишину. Она подошла, подсела к огню, погрела руки. Достала флягу, глотнула воды. Молчала, не видя повода начать разговор. Он первым сказал, слова сами вырвались, досады полны были:

— Что ты делаешь здесь, женщина? Зачем тебе эти деньги? Чтобы в день твоего погребения монисто из золотых монет на груди твоей блистало?

Она обернулась, удивлённо посмотрела на него.

— Я не женщина, — отозвалась, — я воин.

Тёмная кожа, густые чёрные косы, брови вразлёт, лицо широкое, спокойное, как степь в ночи, глаза глубокие, ясные — такой красивой казалась она Свану Молоту, что в горле пересохло, хрипло прозвучало из сердца идущее:

— Твоей грудью дюжину детей вскормить можно! А ты в сталь затянулась! Твоей рукою да колыбель качать, а ты меч булатный баюкаешь!

Заискрились насмешливо в темноте чёрные глаза.

— Никак помереть боишься, не оставив ростка после себя, воин?

— Боюсь! — сознался Сван Молот. — А ты вот не боишься! Лишь войною живёшь, а могла бы матерью быть, родить сына или дочку!

— От тебя, может? — коротко рассмеялась Медведица.

— А хоть и от меня! — Он в упор смотрел, не смутился.

Она придвинулась ближе, подняла руку, осторожно коснулась его волос, щеки, по плечу погладила. Он перехватил её ладонь, крепко сжал в своей, но не почувствовал сопротивления.

— А что? — улыбка тронула её губы. — Дело говоришь, солдат!

— Не доводи до греха, девушка! — простонал Сван Молот.

Медведица положила руку ему на плечо, потянулась вперёд, прошептала в ухо:

— Я не девушка! Я воин!

А оказалась девушкой, трепетной, ласковой. А он не догадался, неистов был, будто вызов принял, разорвал в нетерпении завязки её кирасы, стащил рубаху, по вороту порвав, жадными голодными поцелуями покрыл молодое сильное тело, стиснул в крепких ладонях большую тяжёлую грудь, и вошёл грубым толчком — бабы любят мужскую силу! И всё понял сразу, как она, не вскрикнув, лишь вздрогнула, выдохнула тяжело, до боли вцепившись ему в плечи. Остановился, с трудом дух переводя, вгляделся в бронзовое лицо, которое теперь не было спокойно, как степь в ночи.

— Что же не сказала? — спросил с сожалением. Протянул руку, отёр слезинки с её щёк.

— Ты не спрашивал, — тихо отозвалась она.

И горячая волна раскаяния захлестнула его, целовал и просил прощения, нежен, ласков был и после долго не отпускал её, закрывал от холода своим телом.

— Костёр погаснет, — прошептала она.

Встала, подбросила веток, подняла рубаху свою, надела. Отёрла подолом кровь с ноги. Крови в ту осень много было, пятном больше на рубахе, пятном меньше, кто считать станет? Села, принялась заплетать растрепавшуюся косу. Сван Молот подошёл, нерешительно обнял за плечи.

— Прости, — повторил, — кабы я знал…

— Да полно тебе! — улыбнулась она. — Сама так хотела.

— Не сердишься? — Его рука коснулась её волос, погладила.

— Да чего там? — пожала она плечами. — Я не в убытке. Не смертельно ранена.

— Не в убытке? — рассмеялся он. — Правда? — потянул её к себе, поцеловал крепко. Она отозвалась, обняла, прижалась к нему, большая, тёплая, и, чувствуя, как вновь поднимается в нём желание, отстранил её Сван Молот. В дозор ведь их поставили. А они что? А если враги?

— Что, останешься со мной, Медведица? — спросил он. — Давно к тебе приглядываюсь. Мне такая нужна.

— Слепой ты, Сван, — покачала она головой, — это я к тебе приглядываюсь давно. Это мне такой, как ты, нужен.

С той ночи они не расставались. Он всё узнал про неё, про то, как потеряла родных в стычке с разбойниками, как сестру её старшую, Осинку, сначала обесчестили, потом убили, как матери перерезали горло, а отца зарубили мечами. А её, десятилетнюю, просто бросили в овраг, подыхает пусть, волкам на забаву.

А она выжила. Всю израненную, с переломанными руками и ногами, подобрали охотники, выходили, дивясь, как можно так над дитём галиться. Первую зиму с ними и прожила, а потом тот, что постарше, в город свёз к тётке своей, при ней и осталась Медведица, за кусок хлеба убирала, стряпала, стирала. Тётка не обижала, кормила сытно, одевала чисто, когда и грошик давала.

Так три года прожила с нею девочка, а как собрался старший тёткин сын на службу в царскую армию, так ревмя ревела, просила и её отпустить тоже, сулила отработать, вернуть долг. А тут как раз племянник воротился с зимних промыслов. «Пусти её, — велел тётке, — не жить ей ровно, ежели ратную науку не изведает. Только так сможет на земле укрепиться и выстоять», — и шкурками пушными оплатил службу Медведицы.

Три года училась ещё и три служила в войсках Лемурийского царя, а потом пошла воевать, туда, где платят. А денег себе оставляла самую малость, им отсылала, тётке и племяннику её, что подобрал когда-то умирающую девочку и к жизни возвратил. Вот и вся корысть была в её службе королю Руаны.

Да только не успела родить Медведица ни сына, ни дочку. Как решено было, морем в обход пошли. Там и раскидало их. Расхлестали их отряд вчистую солдаты Пиара, кто успел на ладьи сесть, кто на берегу остался.

До последнего он видел её в дыму и огне сражения. В кольцо их взяли, Сван Молот на прорыв пошёл, один оттеснил троих, и она против троих одна билась. И уже отбросил врагов, к ней рванулся, как с полдюжины их привалило, и остался держать удар, ей лишь крикнул, чтобы отходила к морю.

Проглядел, сзади враг подкрался, ударил по голове, по спине рубанул, и, заливаясь кровью, падая в небытие, успел увидеть, как кричит она, рвётся вперёд, бьётся яростно. И всё. В себя пришёл лишь через сутки. Свои подобрали, перевязали рану, воды дали. Вернулись обратно, не прошли морем, засада ждала их.

Воины Пиара вперёд ушли, и остались руанцы хоронить павших товарищей. Тогда-то и сказали ему, что не было на ладье Медведицы, тут она, среди погибших. А погребальный костёр уже пылал, ночь превращая в день, и не разобрать было в огне, чьи тела сгорают в нём. Потом возле берега отыскал Сван Молот её пробитые мечом окровавленные доспехи. Страшный смертельный удар нанёс чей-то меч, разрубив сталь. Не выживают после таких ударов.

И пришлось принять страшную правду. Вот пустые доспехи, а тело её, обмытое и убранное, там, на ложе погребального костра. Погибла Медведица. Два дня не уходил он, пока горел огонь, хороня павших, и когда пламя горой янтарных углей обратилось, низко поклонился этому месту и пошёл туда, где стонала, взятая в кольцо осады, столица.

Всё внутри него выгорело с тем костром. До сей весны, вновь в зиму обратившейся, когда посмел мечтать дерзко и напрасно о руанской королеве.

— А я, последнее, что увидеть успела, как рванулся ты к морю, к стоявшей у причала ладье, — вспоминала Медведица, — после уж оттеснили меня вороги и не видела тебя. Слышала, что кричал, чтоб на ладью садилась. И не знала, что один против полдюжины бьёшься.

— А дальше что было? — Сван Молот не отрывал от неё взора.

Они стояли у костра на площади, и в этом огне, мирном, призванном обогреть воинов в морозную ночь, другое, погребальное пламя виделось им.

— Меткий удар супостата пробил кирасу, и очнулась я уже на лодке. Подобрал меня глухонемой рыбак с острова Форс, падальщик, кошели сбирал с мёртвых, — продолжала рассказывать Медведица, — и в той лодке был Хольгер, сильно обожженный, с пробитой грудью, он был ещё жив. По ладьям, плывущим к столице, солдаты Пиара открыли огонь с баллист, и горящее ядро пробило днище того корабля, на котором, как я думала, был ты, Сван, — закончила она.

— Это Хольгер тебе сказал? — охнул Сван Молот. — Да как же он мог сказать, что я был там, коль меня там не было?

— Он сказал, что все погибли, все, — Медведица отвернулась, смотрела на огонь, — я была так слаба, что едва могла спросить его. Когда плыли мы к острову Форс, я видела, как тонут в море обломки горящей ладьи. Хольгера живым до суши рыбак не довёз. А дальше всё было просто. Много дней провела между жизнью и смертью, но боги пощадили меня. А когда оправилась, осталась на острове. Так и жила там, служила сначала царю Ульриху, а как отправился он к престолу Кроноса, так стала служить сыну его, Феанору. Раз в году плавала в Лемурию, чтобы навестить тех, кто заменил мне семью. Да уж более семи лет, как не к кому ездить, время не щадит никого.

— В это поверить невозможно! — Сван Молот покачал головой. — Полжизни мы считали друг друга погибшими, но были живы! Ведь прошло почти столько же лет, сколько нам тогда было, Медведица!

— Я на острове жила, и мало интереса мне было знать, как живут соседи, — пояснила она, — не слыхала никогда, что Северным гарнизоном руанской королевы командует Сван Молот. Да и государь мой, Феанор нечастым гостем был в Руане. Остров, уединённая жизнь у нас. Но это чудо, Сван! — воскликнула она. — Это самое великое чудо, что довелось мне зреть за всю жизнь! Ты жив!

— И ты жива, Медведица!

Они шагнули друг к другу, обнялись крепко.

— Что же нам теперь делать? — спросил руанский воевода.

— Что нам делать, Сван? — отстранившись, раздумчиво повторила она. — Ведь полжизни минуло. Ты сам сказал, годов прошло почти столько, сколько было нам тогда.

— И что же, Медведица? Не начать ли сначала? — с надеждой воскликнул он.

— Это вряд ли, Сван, — отозвалась она, — дважды в одну реку не входят.

— Но попробовать вступить можно!

— Зачем? Мы не те, что шестнадцать лет назад! В твоих мыслях другая женщина, со мною другой мужчина!

— Откуда знаешь? — охнул он. — Ты всегда провидицей была и наперёд смотрела! Но как же прочла, что о другой думал эти дни?

— Так на лице всё написано, — ответила она.

— Та женщина, — пояснил Сван Молот, — она не для меня, никогда моей не будет. Она другого любит, пронеся свою любовь через столько же лет, сколько прошло, как мы с тобой свою схоронили. Она королева, Медведица.

— Высоко замахнулся! — воительница покачала головой.

— Я всю жизнь хранил тебе память и верность! — хмарь скользнула по челу воеводы.

— А я — тебе! — ответила она.

— Покуда его не встретила? — Сван Молот кивнул в сторону домов. — Тоже не низко летаешь, Медведица, поверенный инквизитора Кронии!

— То случайно вышло, — ей не в чем было каяться, но слова прозвучали, как жалкое оправдание, — я не искала, не выбирала. И с ним не потому, что он кронийский поверенный!

— Давно? — всё более хмурился лоб руанского воеводы.

— Три дни только.

— Три дни? — ахнул он, не поверив услышанному. — Три дни ты с ним, Медведица? Три дни всего? И эти три дни мешают тебе воротиться со мной к прошлому?

— Нет возврата к прошлому, Сван! — вскричала она. — Как же не разумеешь ты?

— Я не верю, что три дни с ним могут так изменить твою жизнь!

— Одна ночь с тобою её изменила! — напомнила она.

Он хотел возразить, но не нашёл, что сказать, ведь так и есть, права оказалась!

— Я рада, что ты жив, Сван, — повторила Медведица, — но я не вернусь. Наши дороги разошлись много лет назад. Так угодно богам было, развести нас в разные стороны! У богов свои замыслы!

— Жестокие и нелепые! — горько усмехнулся он. — Тщетно ждать от богов справедливости! Самим искать справедливость нужно! Для чего тогда боги вновь столкнули нас, Медведица?

— Мне неведомы их посулы, — ответила она, — быть может, в утешение. Быть может, в испытание. Быть может, на забаву себе.

— Всю жизнь меня оплакивала, а останешься с тем, кого три дни знаешь! — покачал головой Сван Молот.

— Прости, — она подошла близко, взяла его за руки, крепко сжала, — я так решила. Минувшее невозвратно и власти над грядущим не имеет. Живи сто лет, Сван Молот! До дна из чаши жизни пей! Я нашу любовь всю жизнь помнить буду! — повернулась и зашагала к дому.

Руанский воевода вскинул голову, взглянул на низкое зимнее небо, усеянное алмазами звёзд. Казалось, поднимись на башню и рукою дотянешься.

— Не алмазы, — сказал вслух Сван Молот, — битые стекляшки! Боги смеются надо мной! Одним они дают всё — свободу, власть, любимую женщину, у других отнимают последнее! И что остаётся? Лишь в смертной битве искать утешения!

— Просящему да воздастся! — услышал он позади себя.

Военачальник обернулся — верховный жрец бога Сета подошёл к костру.

— Ты с кем свидания ищешь? — сумрачно спросил воевода. — Королева вон, — кивнул на силуэты Демиры и Арий Конрада на площадке башни. Они стояли, обнявшись, не двигаясь, будто застыв на лютом холоде. Пола плаща Бессмертного укрывала от стужи государыню Руаны.

— Нейдёт сон, — отозвался Чёрный Велор, — не могу понять, что же замыслила королева, но что битве быть, тут нет сомнений. Уже этим утром ты утешишься, воевода, соблазнив лучшую из женщин — Смерть! — посулил он.

— Да пошёл ты, верховный жрец, — плюнул на снег Сван Молот, — я на твоих поминках ещё три раза вишнёвым узваром подавлюсь!

Арий Конрад легко взбежал по ступенькам вверх, шагнул на площадку смотровой башни. Королева Руаны стояла у бойницы, даром что мороз лютовал, а всё в той же короткой солдатской дохе и лисьей шапке. Руки за спину заложила, даже рукавиц не надев.

Магистр приблизился к ней, осторожно коснулся холодных пальцев. Мощную, пульсирующую силу почувствовала Демира, обернулась резко, влетела в его объятия.

— Слышишь? — прошептал Арий Конрад, прижимая её к себе, поглаживая нежно.

— Слышу! — глаза её сияли.

— Говорил же, восполнюсь! — улыбнулся он, наклонился, чуть дотронулся губами до её губ.

Задрожал вот только прилаженный на место железный кровельный лист — едва успели солдаты до сумерек! Вылетел и упал в снег один гвоздь, другой.

— Боги всесильные! — поминание владык мира в устах Бессмертного прозвучало, как ругательство. — Да как жить-то, Демира?!

— Только-только крышу подлатали, Конрад! — Она рассмеялась, сделала слабую попытку отстраниться.

— Нет-нет, — попросил он, — не уходи!

— Не целуй тогда, просто рядом стой, — попросила Демира, — башня качается, слышишь?

— Вот так и воевать бы против Норта! — мечтательно улыбнулся Арий Конрад. — Один поцелуй — рассеялся туман, другой поцелуй — пала армия, а если я…

— Молчи! — Королева со смехом закрыла ему рот ладонью. — Ленивый стал, магистр? Меч поднять уж не царское дело?

— Я-то не царь, ты — королева, — поправил он.

— Сказал, просто постоим и посмотрим на звёзды! — напомнила Демира. — Вот и стой смирно! — Она перехватила его руку, уже забравшуюся под полу её дохи. — Да что ты, как отрок прыщавый, три сотни лет жил в чистоте, а теперь и пары дён потерпеть не можешь? — добавила досадливо.

— Ладно — ладно! — Арий Конрад ближе притянул её к себе, согревая своим телом, набросил ей на спину полу плаща. — Как и условились, стоим на башне и смотрим на звёзды.

И стояли рядом, молчали, глядя в ночное небо. Простую тихую радость от близости любимой женщины обретал Арий Конрад, а Демира думала, что через пару часов просто выпьет бурлящую в нём силу, как чёрный паук, высосет до дна. И уйдёт в скалы, оставив его здесь в крепости, опустошённым, вычерпанным, подло брошенным.

Она боялась, что не хватит духу сделать это, дрогнет, остановится, но справилась. Как за полночь перевалило, прошла решительно в его комнату. От снега за окном светло было, не споткнёшься, не проглядишь.

Бесшумно ступая, Демира приблизилась к изголовью спящего магистра. Замерла, затаила дыхание, залюбовавшись его спокойным строгим лицом. Неслышно опустилась на колени, словно молитву вознести хотела.

Какое безумие, идти сквозь холод и лёд, сражаться за равновесие мира! Через сколько ещё скитаний в снежных ночах нужно пройти, чтобы получить простое человеческое право проснуться с любимым в одной постели?!

Демира поборола искушение поцеловать Арий Конрада. Как бы осторожно не коснулась губами, разбудит точно. «Прости!» — прошептала беззвучно, положила ему ладонь на лоб, другую на грудь, потянулась вперёд и застыла. Руки напряглись, будто с места сдвинуть что-то тяжёлое хотели, и сильный ясный свет из тела магистра хлынул в них. Стремительным потоком вышел, вошёл в неё, белым шаром собрался в груди и погас, растаял. Демиру качнуло назад, она удержалась, передохнула, медленно поднялась, встала на ноги.

Арий Конрад спал, она слышала его тихое дыхание. Утром он с трудом откроет глаза, удивляясь, что сон продлился так долго и не принёс отдыха, а напротив, свинцовой усталостью налил тело. Не сразу поймёт, что случилось, пока её спохватится, пока осознает. Пока сходит на капище, сотворит обряд. У неё вся оставшаяся ночь есть и полдня. Пора. Нужно спешить.

Демира вышла из комнаты, тихо притворила за собою дверь. В коридоре её ждала Ария.

— Сделала? — прошептала.

Королева кивнула, смахнула украдкой слёзы. Вслух ответить не могла, так рвало душу. Как же подло, гнусно! Как тать полуночный, что в окошки лазит, из сундуков добро тащит! На словах один уговор, а на деле совсем другое! Но лучше обманутый и живой, чем вступивший в неравный бой и павший за свою королеву.

Молча прошли к крепостной стене, дозорные и не удивились — воля правительницы, ежели идёт, то знает, куда. Да и куда ночью? Не иначе, в развед пошла, до полосы тумана, посмотрит и обратно воротится, куда ей идти из гарнизона? Здесь её народ, её воины. Кто ледяных солдат разбил? Кто жёлтый туман сжёг? Королева. А они и знать не знают, как с таким врагом сражаться, лишь ей это ведомо.

Она и кивнула по-свойски, мимо проходя, так никто худого не заподозрил.

— Там туман, моя королева! — осмелилась сказать Ария, как вышли из крепости.

— Знаю, — равнодушно отозвалась Демира, — это мой туман. Это я сделала. Незамеченными войдём в скалы Норта. Теперь наш черёд правила игры устанавливать.

Опять морозная дорога, хруст снега под ногами. Незыблемый жизни закон, их сила и воля, надежда победы и жажда покоя. Дорога в небо. Дорога в бессмертие.

Дозорные видели, как вступили в туман две фигурки и растаяли, растворились в нём. И ещё один человек видел. И понял всё.

Медведица вернулась в дом, прошла в комнату, присела тихонько на край кровати. Дред Поллес спал, отвернувшись к стене. Она бесшумно разделась, легла рядом, придвинулась к нему, обняла. Он повернулся, не спал, ждал, что же решит она, с кем останется.

— Думал, ты не придёшь! — горячо выдохнул и облегчённо припал губами к её губам.

— Дурень! — прошептала Медведица. — Я на край света за тобой пойду!

Он любил её в эту морозную ночь так, будто у них последний рассвет оставался. Потом уснул, утомлённый, счастливый. А к ней не шёл сон. Лежала рядом, стерегла его дыхание, гладила тихонько по волосам. Жизнь готова была отдать за него, мига не раздумывая. Такое за эти дни родилось и выросло в её сердце, что ничего за это не пожалеешь.

Сомневался поверенный инквизитора, с кем останется она. А ей и мысли не было предать его, потому что старая любовь воскресла из пепла. Но после разговора со Сваном Молотом душа на части рвалась. Как несправедливо, как жестоко! Почему они сейчас встретились, когда узнала и полюбила Медведица кронийского поверенного? Почему не раньше?

Всё, что столько лет трепетно в душе хранила, померкло. Утихла в сердце боль, что казалась вечной, когда лёг рядом Дред Поллес, согревая её, раненую. А он не тело её отогрел, душу к жизни вернул!

Так похожий на Свана, тот же дух, тот же взгляд! А Сван через три дня вернулся, живой, будто и не было шестнадцати лет! И сердце плачет над убитой войною любовью, но из двух лишь одно выбрать можно. И она выбрала, но теперь больно! Ведь не предавала никого, лишь жила, за годы прошедшие могла и мужней женой быть, и матерью! Это жизнь! А на душе так тошно, будто предала Свана Молота, променяла на другого мужчину. Но ведь не так это! И он знает, что не так, и она знает!

Чувствуя, что не уснёт, так разбередила в ней всё встреча с прошлым, встала тихонько Медведица, оделась и вышла на крыльцо, подышать, остудить голову. И увидела, как идут за ворота крепости королева Руаны и принцесса. Охнула, качнулась, схватилась за перила, поняв всё вмиг.

Она не к Бессмертному побежала, у неё свой царь был, которому служила. Постучала в дверь, сначала тихо, потом громче и, не дождавшись ответа, вошла. Феанор спал, не раздеваясь, на заправленной постели, по моряцкой привычке укрывшись полой дохи. Меч, кортик в серебряных ножнах и кожаная фляга лежали на полу, тут же сапоги, обшитые мехом, стояли.

— Государь, проснись! — Медведица бесцеремонно встряхнула его.

Феанор не шевельнулся, крепок был сон его.

— Проснись, государь! — громче сказала она, подняла с пола флягу, вынула пробку, понюхала. — Да ты упился, никак?

— С чего, дура? — сонным голосом пробормотал Феанор, протёр глаза, сел, потянулся за сапогом. — Чё там пить было? — добавил с досадой. — Кошке и то не спьянеть! А с королевы добавку выпросить попробуй-ка! С неё снега и то не допросишься! В строгости гарнизон свой блюдёт! Правильно и делает! — обулся, встал, сумрачно посмотрел на воительницу. — Чего подняла? — спросил. — Не похоже по тревоге чтоб!

— По тревоге, государь! — ответила Медведица. — Государыня твоя с королевой к Скалам безвременья пошли! Одни!

— Скатертью дорога! — Феанор издевательски поклонился, развёл руками, будто гостей дорогих провожал. — Баба с возу — кобыле легче! Хай хоть сраки себе поотморозят!

— Да как же так, государь? — растерялась воительница. — Не пойдёшь на подмогу?

— Да куда я на хрен денусь! — скрипнул зубами Феанор. — Пошли воеводу твоего поднимать, побудку трубит пусть! Выспались, якорь мне в глотку! Топай теперь среди ночи за этой дурой, зад мой в ракушках!

— Не мой он воевода, государь! — тихо, но твёрдо поправила его Медведица.

— И она не моя царица! — отрезал он.

— А на подмогу пойдёшь? — поддела его воительница.

— Пойду! — передразнил её Феанор. — Что остаётся-то? В крепости зад морозить?

— Но нешто совсем не тревожишься за неё? — не поверила Медведица.

— Тревожусь! — зло отозвался царь. — И чё? Она соплюха зелёная, ума, как у устрицы говна! Не любит она меня, Медведица! — просто признался он. — Она солдата своего любит!

— Полно, государь! — покачала головой воительница. — Не так всё. Не разобрала по неопытности! Разберёт ещё!

— Подожду, чего уж там! — усмехнулся он. — Не падёт, небось, с головы корона! Ты к воеводе, я к Бессмертному? — спросил.

— Ты к воеводе, я к Бессмертному! — поправила Медведица.

— Поскользнуться мне на кальмарьих кишках и башку об палубу разбить, лишь бы вас, баб, не видеть! — пожелал напоследок Феанор и пошёл в левое крыло, где спал начальник гарнизона. А Медведица направо пошла, к опочивальне Арий Конрада.

Тишина стояла над мраком окутанной крепостью, спала занесённая снегом пустошь. Ария и Демира шли к Ледяным скалам, ни словом не обмолвившись, погружённые в свои мысли. Соизмеряли силы, прикидывали, каждый миг готовые к битве. Демира так полна была, что через край плескалась в ней мощная энергия, рвалась на волю, требуя выхода.

Ария шла на одной белой ненависти, что толкала вперёд, обжигала разум, так, что ни холода, ни усталости не чувствовала. Довольно побыла в чужих руках орудием! Теперь сама свою судьбу творить будет!

Серый туман с башен гарнизона плотным казался, а когда шли в нём, расступался, давая дорогу, слушался лёгкого движения руки королевы. И вот кончился равнинный путь, и подножие Ледяных Скал встало перед ними.

— Здесь, на подъёме, в оба гляди, — нарушила долгое молчание Демира.

Но к вершине подошли, никого на пути не встретив. Лишь бесконечно долгой казалась дорога, брели, и конца не было застывшим подо льдом каменным ступеням. Будто время раздвинул Безликий Норт. И чем выше поднимались, тем сильнее сгущался страх, родившийся в тумане. Ровно крался кто бесшумно следом, дышал в спину, выпускал когти и прятал опять, ибо не пришло ещё время ударить.

Ария оглянулась украдкой но, как и прежде, никого не увидела. Вздохнула устало и поспешила за идущей впереди Демирой.

Первые лучи рассветного солнца лизнули остроконечные крыши замка Безликого, разлились розовым светом по хрустальным стенам.

— Как красиво! — Ария невольно залюбовалась чертогами хозяина скал.

— Идём в замок! — велела Демира.

Безмолвие господствовало в гулких коридорах, занесённых снегом. Пуст оказался белый зал, где Многоликий предлагал лунной дочери изменить своё прошлое. Огонь в камине давно погас, и остыли угли. Лёгкие, будто сотканные из тысяч снежинок, кружевные занавеси, поймав в свои сети солнечный свет, оживили замёрзшую комнату. Яркие искорки заблестели в длинном ворсе белых шкур, укрывавших широкие каменные кресла. Солнечные лучи упали на мраморную скамью под окном, позолотили короны шахматных фигур на забытой игральной доске.

— Вот она! — прошептала Демира. — Вот поле битвы Норта! Разбей её, Ария! Разбей его проклятую доску!

Принцесса подбежала к скамье, взмахнула мечом, но опустить клинок не успела. Бешеный ветер ворвался в окно, выбил стекло, швырнув неё дождём осколков. Она метнулась в сторону, закрываясь рукой, боль обожгла щёку, остро кольнуло ниже локтя.

— Пешке никогда не стать королевой! — пронзительный хохот вихрем закружил, отбросил её назад, ледяная рука схватила за горло, подняла вверх. — Ты всего лишь пешка, и твоя партия уже сыграна!

Демон вечной зимы стоял в оконном проёме, разбив стекло и сорвав тонкий тюль занавесок. Будто из мрамора высеченное тело, с длинными тонкими руками в верёвках синих вен. Узкая грудь остро выпячивалась вперёд, шерсть покрывала короткие сильные ноги, и хвост с жалом на конце обвивал мощные бёдра. Он ужасал своим уродством, полузверь-получеловек. Каменная сила чувствовалась в его бескровных руках, алый огонь метался в пустых глазницах белого черепа, с лёгким хлопком сложились за спиной серые кожистые крылья. Норт ждал их и всё рассчитал точно.

— Тебе это было нужно, королева Руаны? — спросил он, поднимая на ладони шахматную доску, легко, изящно, не уронив ни фигурки. Другой рукой он держал Арию, медленно сжимая тонкие пальцы. Острие чёрного ногтя проткнуло кожу, струйка крови потекла по шее девушки.

Демира коротко вскрикнула, метнула в него белый сноп огня, но Безликий выбросил вперёд свою доску, закрылся ею, точно щитом. Разлетелись по комнате белые и чёрные фигуры. Поток энергии разнёс мрамор в клочья, брызнувшие в стороны лучи пробили бреши в стенах, опрокинули кресла. От упавших в камин искр ожили мёртвые угли, вспыхнули ярким пламенем.

— Это ничего не изменит! — провизжал Норт, и поток ледяного ветра ударил в грудь королеве. — Твоя игра проиграна!

— Отпусти её! — Демира выхватила из ножен меч, тот, что разит без промаха, бросилась на него.

Ария задыхалась, бессильна была в железных тисках, взор чёрной мглой затянуло. Свинцом налились руки, ни поднять, ни ударить алым рубиновым лучом. «Отец!» — взмолилась она в последних проблесках сознания. И следом пришло другое имя, рванувшееся из сердца, ведь на краю обрыва нет места лжи и притворству! Всё встаёт на места, что прежде казалось, неверным, становится истиной. И погибая, разум желает того, что дороже всего на свете.

«Феанор!» — вскричала отчаянно душа, и ожил камень в перстне, живым светом хлынул, опалил белую длинную руку, сжавшую горло юной воительницы. Тонкий визг пронёсся по залу, добил уцелевшие стёкла, сорвал дверь с петель.

— Ты просила! — расхохотался Норт. — Отпускаю! — развернулся к окну. Метнулась, удлиняясь, белая рука в прожженных чёрных язвах, разжались костлявые пальцы, державшие принцессу за горло.

И падая камнем вниз, улетая бескрылой птицей, услышала Ария отчаянный крик королевы и лязг схлестнувшихся клинков.