Глава седьмая Павел

Подозрение поселилось в квартире тихо, как плесень. Ее не сразу замечаешь, а потом раз, и она уже повсюду. Алексей почувствовал это, едва войдя на кухню: разговор у стола оборвался так резко, будто его перерезали ножницами. Анна Петровна размешивала что-то в кастрюльке с видом человека, давно не верящего в людей. Виктор Михайлович сидел перед аккуратно сложенной газетой, но не читал ее. Лиза резала хлеб тонкими ломтями, и по тому, как она держала нож, было ясно: разговор был неприятный.

— О чем говорили? — спросил Алексей, наливая чаю.

— О том, — резко поставила ложку Анна Петровна, — что некоторые люди по ночам домой возвращаются так, будто не домой, а на склад.

— Вы кого имеете в виду?

Анна Петровна посмотрела на дверь.

— Павла.

Имя повисло в кухне тяжело и неприятно.

Павел жил в дальней комнате у конца коридора. Работал на заводе, возвращался поздно, ходил быстро и шумно, дверями хлопал так, что дрожали стекла. Алексей успел перекинуться с ним всего парою слов, но уже заметил в нем ту резкую молодую раздражительность, которая часто бывает у людей, слишком рано решивших, что жизнь им недодала.

— Он вчера опять пришел за полночь, — сказала Анна Петровна. — И не один раз.

— Как это?

— Сначала ушел. Потом вернулся. Потом опять куда-то выходил. Бродил полночи, дверями хлопал, я слышала.

Слышать — не значит видеть, — сухо заметил Виктор Михайлович.

— В этой квартире слышать иногда достаточно.

Лиза молчала, опустив глаза. Алексей повернулся к ней:

— Ты тоже слышала?

Она помедлила.

— Да. И раньше тоже. Но после смерти Нины… все кажется иным.

Марфа Степановна вдруг тихо сказала из угла:

— У него с Ниной нехорошо было.

— Что значит нехорошо?

Старушка поджала губы.

— Ссорились. До того, как она пропала.

— Я тоже слышала, — подхватила Анна Петровна. — Она ему сказала: «Не смей больше просить». Вот так и сказала.

Лиза подняла голову.

— Я этого не слышала.

— А я слышала.

— Анна Петровна…

— Что? Молодые тоже бывают жадные, — отрезала та.

Это слово — «жадные» прозвучало особенно неприятно. Алексей вдруг вспомнил Нинину комнату: аккуратно оставленное платье, чашку на столе, пальто в коридоре. И след на рукаве — четыре пальца и отдельно большой, чуть в стороне. Кто-то держал ее очень крепко.

— А что он мог у нее просить?

Никто не успел ответить.

Из коридора донесся тяжелый шаг.

В дверях кухни появился Павел. Высокий, широкоплечий, с красными от холода руками и упрямым лицом, на котором слишком явственно проступала усталость. Волосы влажные, пальто расстегнуто, сапоги в грязи.

Он сразу понял, что разговор был о нем.

— Чего уставились? — грубо бросил парень.

Анна Петровна отвернулась к плите. Виктор Михайлович аккуратно сложил газету. Лиза опустила глаза. И только Алексей смотрел на Павла прямо.

— Вы поздно вернулись вчера.

— А вам какое дело?

— После смерти Нины всем есть дело.

Лицо Павла изменилось — не сильно, только в уголках рта появилось что-то жесткое.

— Я на заводе был.

— До ночи?

— А потом по делам.

— По каким?

— Личным.

Он взял из своего шкафчика кусок хлеба, но есть не стал. Сжал его в руке так, что мякиш смялся.

— Вы с Ниной ссорились? — спросил Алексей.

Павел резко поднял глаза.

— Кто сказал?

Анна Петровна кашлянула. Павел посмотрел на нее, потом снова на Алексея.

— Ссорились. И что?

— Из-за чего?

— Не ваше дело.

— Возможно, уже мое.

Павел шагнул ближе. Кухня притихла, даже примус перестал шипеть так громко.

— Вы, товарищ журналист, — сказал он низко, — лучше пишите про своих ударников. А в чужую жизнь не лезьте.

Он бросил смятый хлеб обратно на стол и вышел. Дверь хлопнула так, что у Анны Петровны звякнула крышка на кастрюле.

— Вот видите, — тихо сказала та. — Люди с чистой совестью так не говорят.

Но Алексей не был уверен. Павел был груб, он что-то скрывал. Но страх в его глазах, когда прозвучало имя Нины, был не похож на вину. Скорее на испуг человека, которого загнали туда, куда он не хотел попадать.

Алексей поставил стакан и вышел вслед, не за Павлом, но во двор.

Федор колол дрова у флигеля. Неторопливо, привычно — каждый удар точный, без лишнего замаха. Увидев Алексея, он не остановился, только чуть замедлился.

— Вопрос есть, — сказал Алексей.

— Спрашивайте.

— Вы давно здесь?

— В доме-то? — Федор опустил топор и вытер руки о ватник. — С пятого года.

— То есть, вы застали революцию?

— Конечно, куда б я делся отседова. Так и живу тут, как прежние хозяева съехали.

— Съехали?

Федор помолчал.

— Ушли. Все ушли, кто как, по-разному. — расплывчато объяснил дворник, так, что понятнее Алексею не стало.

— Комната, где я живу. Чья она была?

Старик посмотрел на него долго, так, будто примеривался, сколько можно сказать и сколько лучше промолчать.

— Горских. Ювелир был. Хороший человек.

— Что с ним стало?

— Восемнадцатый год, сами понимаете.

Алексей понимал. Но все-таки спросил еще:

— А дети у него были?

Что-то в лице Федора дрогнуло — едва заметно, как вода под слабым ветром.

— Был мальчик. Митя.

— Что с ним стало?

— Не знаю, — сказал Федор и отвернулся к поленнице. — Давно это было.

Врал. Алексей это понял сразу: по тому, как дворник снова взял топор и отвел взгляд слишком быстро.

— Федор. В комнате стоит старый письменный стол. От Горских остался?

Дворник не обернулся.

— От него.

— Вы никогда не пробовали заглянуть внутрь?

Долгая пауза. Удар топора. Еще один.

— Нет, — сказал Федор наконец. — Не мое это дело.

Но руки его сжали топорище чуть крепче.

И Алексей впервые подумал: не он один знает о столе. И не он один молчит.

В редакции в тот день он почти не работал. Сидел, делая вид, что правит заметку о заводском собрании, а сам раскладывал по порядку то, что знал.

Итак, в 1918 году ювелир Горский исчез из дома и больше тут не появлялся. Надо бы выяснить в архиве, куда — занес пометку в свой блокнот Алексей. Стол остался в комнате, которую теперь занимал Воронов. Он принадлежал ювелиру. Мог ли Горский что-то спрятать в столе? Понятно, что не золото. Хотя… Алексей задумался. Кто-то об этом знает. Кто-то ходит по ночам и ищет. Нина жила в соседней комнате, слышала эти шаги раньше других и боялась. Спрашивала Лизу про чужого возле дома. За день до гибели с кем-то поссорилась. Сказала: «Не смей больше просить». Павел просил ее о чем-то. Она отказала. Он ссорился с ней и что-то продавал по ночам. Но если Павел убийца, зачем ему теперь лезть в ее комнату? Что он там ищет? Или ищет не он?

Алексей отложил карандаш.

Два человека ходят по квартире ночами. Павел — с понятной корыстью. И кто-то еще — с другой целью. Тот, кто знает про стол и какие-то сокровища в нем.

К полудню к нему подошел Иван Аграфенов, как всегда, легко и весело, с папкой под мышкой и тем быстрым взглядом, который скользил по лицу и сразу все замечал.

— Вы сегодня выглядите так, будто собираетесь разоблачить министра-коррупционера.

— Пока только соседа.

— Это опаснее. Министры далеко, соседи рядом.

Иван сел на край стола.

— Из-за той девушки?

— Она погибла не случайно.

Иван помолчал.

— У вас есть подозреваемый?

— Есть человек, который слишком много врет. И есть ощущение, что он врет не о том.

Иван чуть наклонился вперед:

— То есть?

— Павел — рабочий из нашей квартиры. Он ссорился с Ниной, но я не уверен, что он убийца. Он сам кого-то боится.

— Он продает вещи?

— Откуда вы знаете?

— Догадываюсь. В старых коммуналках всегда что-нибудь пропадает — ложки, рамки, книги. Потом все это оказывается на толкучке.

Иван сказал это легко. Возможно, хотел пошутить и разрядить обстановку, но шутка не удалась.

— Ты хорошо знаешь коммуналки? — спросил Алексей.

— Кто же их теперь не знает.

— Можешь помочь? — спросил Алексей неожиданно для себя.

— Чем?

— Узнать, куда Павел ходит после работы.

— Следить?

— Наблюдать.

— Разница принципиальная? — снова пошутил Аграфенов и Алексей, наконец, позволил себе улыбнуться. Но не потому, что ему было смешно, а, чтобы поддержать приятеля.

— Для журналиста — да.

Иван тихо засмеялся.

— Хорошо. Понаблюдаем.

Вечером они встретились у проходной завода. Над Ленинградом повисла густая сизая мгла, в которой фабричные трубы казались черными мачтами затонувших кораблей. Из ворот валили рабочие — усталые, мокрые, с лицами, потемневшими от копоти и холода.

Павел вышел одним из последних. Оглянулся, не как человек, ожидающий знакомого, а как человек, боящийся увидеть того, кто ему не нужен. И быстро пошел в сторону переулков.

Алексей и Иван держались поодаль.

— У вас талант, — прошептал Иван. — Вы идете за человеком так заметно, что он должен быть слепым, чтобы не обернуться.

— Тогда иди ты.

— Я? Я слишком честен для слежки.

— Вот именно.

Павел свернул в темный сквозной двор, потом еще в один. Улица становилась все уже, темнее, грязнее. Здесь пахло углем, конским навозом и дешевым самогоном. В подворотнях стояли люди, разговаривали коротко, вполголоса, и замолкали, когда мимо проходили чужие.

Наконец Павел остановился у низкой двери в полуподвал. Постучал. Ему открыли. Исчез внутри.

— Приятное место, — тихо сказал Иван.

— Знаешь, что это?

— Похоже на скупщика. Или на человека, который очень не хочет платить налоги.

Они ждали почти двадцать минут. Когда Павел вышел, в руках у него уже ничего не было, но карман пальто заметно оттопыривался. Он снова оглянулся и быстро пошел прочь. Алексей хотел двинуться за ним, но Иван удержал его за рукав.

— Не надо. Он сейчас испуган. Если заметит нас, все испортим.

— Значит, что-то продал.

— Похоже.

— Вещи из квартиры?

Иван помолчал дольше обычного. Смотрел на темную дверь с выражением, которое Алексей не сразу смог прочитать.

— Вопрос в том, чьи вещи он продает, — сказал он наконец. — И знает ли он сам, что именно у него в руках.

Алексей посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду?

Но Иван уже улыбался — снова легко и непринужденно.

— Ничего. Просто думаю вслух.

Когда Алексей вернулся домой, было уже поздно. На кухне никого не было, только кот сидел на столе и невозмутимо вылизывал лапу.

Павел пришел почти сразу после него. Алексей, услышав, как громко хлопнула входная дверь, вышел его встретить в коридор. Их взгляды встретились.

— Следил? — спросил Павел.

Значит, все-таки он заметил их — его и Ивана.

— Наблюдал.

— И что увидел?

— Ты что-то продал скупщику, в переулке за Обводным.

Павел побледнел.

— Тогда скажи, что, если обвиняешь.

— Ты мне скажи.

— Докажи сначала.

— Нина знала?

Павел дернулся так, будто Алексей ударил его. И вот это движение сказало больше, чем любой ответ.

— Она знала, — тихо сказал Воронов, подтверждая свою догадку. — Поэтому вы ссорились. Поэтому она сказала тебе «не смей просить». Ты просил ее молчать.

— Замолчи.

— А она не захотела.

— Я сказал, молчи!

Павел схватил его за ворот пальто и прижал к стене. Из своей комнатки выбежала Лиза. Дверь Виктора Михайловича открылась и взволнованное лицо в пенсне выглянуло из-за дверного полотна. В коридоре сразу стало тесно от людей, дыхания и страха. Павел отпустил Алексея. Руки у него дрожали.

— Я ее не убивал, — сказал он неожиданно глухо.

И в этих словах было столько отчаяния, что Алексей впервые почти поверил ему.

— Я ничего ей не сделал.

— Тогда что ты продавал?

Павел посмотрел на Лизу, на Виктора Михайловича, на темные двери комнат.

— Не здесь.

И ушел к себе. Дверь захлопнулась.

Лиза подошла к Алексею.

— Вы в порядке?

— Да. — он помолчал. — Скажи мне одну вещь: Нина никогда не говорила о вещах в квартире? О старых вещах. О том, что здесь было до нас.

Лиза удивленно посмотрела на него.

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Просто думаю, — сказал он. — Может, Павел продавал не то, что взял у жильцов. Может, он нашел что-то в самом доме — вещи бывших хозяев?

Лиза медленно перевела взгляд на дверь его комнаты — туда, где за ней стоял тяжелый письменный стол. И ничего не сказала. Но по лицу ее прошло что-то — тень узнавания, быстрая и сразу спрятанная.

Алексей заметил это.

Той же ночью он все никак не мог улечься.

Сидел без лампы у стола, положив руки на темное дерево, и думал. В квартире стояла тишина — настоящая, плотная, такая бывает только глубокой ночью в старых домах, когда даже стены перестают скрипеть и просто слушают.

Шаги появились около двух.

Осторожные. Медленные. Не Павловы — тот ходил тяжело и прямо. Эти были другие: мягкие, почти неслышные, с долгими паузами между шагами, будто человек останавливался и прислушивался.

Алексей встал.

В полумраке коридора он увидел фигуру у двери Нининой комнаты — согнувшуюся над замком, с тонким металлическим предметом в руке.

Сделал шаг. Половица предательски скрипнула.

Фигура резко обернулась.

Это был Павел. Лицо серое, испуганное, с каплями пота на лбу, хотя в коридоре было холодно.

— Ты? — прошептал Алексей.

Павел прижал палец к губам. Покачал головой — резко, почти отчаянно.

И в тот же миг оба услышали.

Где-то в глубине квартиры, в той ее части, куда не доходил даже слабый свет ночника, медленно и очень осторожно открылась дверь.

Павел побледнел так, что даже в темноте это было видно.

— Это не я, — выдохнул он едва слышно. — Это не я хожу по ночам. Слышишь? Я сам пытаюсь понять — кто.

Алексей смотрел в темноту коридора.

Там было тихо. Но тишина эта была живая — напряженная, как натянутая струна, как секунда перед тем, как что-то лопнет.

— Что ты искал в ее комнате? — прошептал он.

— То же, что ищет он, — сказал Павел. — Только я хотел найти первым.

— Что именно?

Павел посмотрел на него. Потом медленно, будто решаясь, перевел взгляд на дверь его комнаты. На темный прямоугольник, за которым стоял массивный письменный стол.

— Ты живешь в кабинете Горского, — сказал он тихо. — И, похоже, не знаешь, что в нем спрятано.