Глава пятая Кот, который знает больше

Тело наконец унесли, завернув в простыню и погрузив на видавшую виды санитарную машину, увезли туда, где больше для проформы будут выяснять то, чего уже не изменить.

Жильцы дома, давясь словами и путаясь в показаниях, объяснились с уставшим милиционером и поднялись обратно в квартиру, и каждый из них вдруг почувствовал одно и то же: их общее жилище стало другим. Те же стены, потемневшие от времени и ленинградской сырости. Тот же длинный и узкий коридор, по которому еще вчера с грохотом бегали дети и где по вечерам спорили из-за очереди на плиту. Те же запахи кухни — жареного лука, керосина, чайной заварки, залитой кипятком, и сырого дерева от облупившихся оконных рам, не знавших малярной кисти уже лет десять. Но теперь дом будто сжался внутри себя, затаился, насторожился. Будто старые кирпичные стены вдруг обрели чуткий слух и теперь вслушивались в каждый шорох вместе с людьми. Что еще произойдет? И самое главное, с кем?

Жильцы говорили шепотом. Двери закрывали осторожно, со щелчком проверяя замки и еще несколько секунд задерживаясь у них ладонью, словно опасаясь, что кто-то с той стороны попытается открыть снова. А любой неожиданный звук, будь то скрип половицы под чужим шагом, звон посуды в чьей-то комнате или далекий трамвайный гудок за окном, заставлял людей вздрагивать и на мгновение замирать, прислушиваясь к собственному сердцу.

Алексей вернулся в свою комнату — в кабинет с высоким потолком и обитыми деревянным панелями стенами. Он не знал, чего хотел больше: тишины, которая позволила бы не думать, или разговора, который отвлек бы от того, что он видел сегодня во дворе.

В редакцию он так и не попал. Отправил записку с мальчишкой-курьером, короткую, нелепую строчку о том, что задержан по домашним обстоятельствам. Формулировка была глупой и почти смешной в своей казенной бездушности, но ничего другого он не придумал. Писать «по причине смерти соседки» было бы слишком странно.

«Домашние обстоятельства» звучали скучно, но не требовали пояснений. Но за этой обыденной формулировкой пряталась смерть. Смерть девушки, которая еще вчера смеялась на кухне и спорила из-за сахара, свесив ноги с подоконника и болтая чашкой в руке.

Он зажег лампу, хотя за окном стоял день, и сел за письменный стол. Голова была тяжелой, как после долгой болезни, а мысли ворочались медленно и неохотно, постоянно возвращаясь к одному и тому же: мокрые камни двора-колодца, темное платье, распустившиеся волосы, прилипшие к камням влажным венцом. И лицо — не испуганное, а удивленное. Как у человека, который до последней секунды не верил, что с ним действительно происходит что-то страшное, и умер с этим недоверием на губах.

Старый кабинет казался теперь еще более чужим, чем в первый день. Темные деревянные панели на стенах уходили в полумрак, теряясь в углах, куда даже дневной свет боялся заглядывать. Книги на полках — старые, в потрескавшихся переплетах, с выцветшими корешками пахли пылью, и вдруг этот запах показался Алексею запахом самого времени: того, что ушло из этого дома навсегда и оставило после себя только молчаливые вещи, которым нет никакого дела до живых. Массивный письменный стол стоял перед ним. Он был тяжелый, мрачный, удивительно спокойный, будто все происходящее в квартире, смерть Нины, страх соседей, шепот по ночам, не имело к его темному дереву ни малейшего отношения.

Алексей машинально выдвинул верхний ящик, просто чтобы занять руки, чтобы сделать хоть что-то привычное, чтобы не сидеть без движения, глядя в одну точку. Внутри, как и в прошлый раз, лежали пустяки: старая чернильница с засохшими на донышке синими каплями, похожими на крошечные замерзшие озера; несколько забытых пожелтевших кнопок, рассыпавшихся по деревянному дну; красный, с оплавленным краем обломок сургуча, напоминающий застывшую каплю крови. Ничего такого, за что мог бы зацепиться глаз.

Он уже хотел закрыть ящик, как вдруг что-то остановило его. Какая-то неуловимая мелочь, а именно — странное чувство неправильности. Алексей нахмурился и посмотрел внимательнее. Дно ящика казалось слишком высоким, сантиметра на два, может, на три, но взгляд цеплялся за эту особенность, не в силах ее игнорировать. Он медленно провел пальцами по дереву, ощущая под подушечками сдержанное тепло — обычную, живую теплоту хоть и старой, но настоящей древесины, которая помнила прикосновения многих рук. Потом осторожно постучал костяшками. Звук был глухим, совсем не таким, каким должен был быть у пустого ящика. Не звонким, отзывчивым, гулким, а придавленным, будто под тонким дном лежало что-то мягкое или, напротив, слишком тяжелое, отнимавшее у пустоты право на отзвук.

Алексей выдвинул ящик до конца, заглянул внутрь, осмотрел каждую щель, каждый стык, каждый уголок, где могла бы спрятаться потайная пружина. Ничего. Ни малейшей щели, ни крошечной ручки, ни подозрительной царапины, которая могла бы выдать секрет. Только старое, стертое, потемневшее от десятилетий дерево, покрытое сетью мелких трещин, как морщины на лице человека, прожившего долгую и нелегкую жизнь.

Но дно было слишком высоким. И это не давало покоя.

Алексей откинулся на спинку стула и усмехнулся собственной затее неловкой, полудетской усмешкой, которой человек прикрывает нелепость своих подозрений.

— Прекрасно, — сказал он сам себе, и голос его прозвучал хрипло и чуждо, будто принадлежал не ему вовсе. — Теперь я подозреваю ни в чем не повинную мебель.

Шутка не удалась. Губы лишь болезненно искривились, сложившись в горькую гримасу, которая тут же погасла, не найдя отклика ни в чем — ни в тишине комнаты, ни в собственном сердце.

Он закрыл ящик.

И в ту же секунду за дверью послышался странный звук. Это были точно не шаги, а скорее смутное ощущение осторожного, почти невесомого прикосновения. Будто кто-то задержался у его двери, прижавшись лбом к косяку, и прислушивался, едва дыша в щель между старыми, рассохшимися досками, стараясь не выдать себя ни единым лишним движением.

Алексей замер, превратившись в один сплошной слух. Сердце толкнулось где-то в горле и затихло, будто тоже от страха. Он медленно, стараясь не шуметь, поднялся со стула, бесшумно ступая босыми ногами по холодному полу, подошел к двери и резко, не давая себе времени на раздумья, распахнул ее настежь.

Коридор был пуст. Только серая полуденная полутьма, только привычные запахи старого дерева и керосиновой лампы где-то в соседней комнате. Ни души. Ни шороха. Только лампочка под потолком слабо покачивалась, хотя никто не проходил мимо.

— Снова кажется, — пробормотал Алексей с раздражением, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы плеч, стекая куда-то вниз, к коленям, которые вдруг стали ватными.

Он опустил глаза, и в полумраке коридора, у самого порога увидел черного кота.

Тот сидел неподвижно, как изваяние, как древний страж, забытый хозяевами у дверей заброшенного храма. Тот смотрел не на Алексея, а вглубь квартиры, туда, где коридор терялся в черноте, где даже днем было темно, как ночью. Кот как будто ждал, что его впустят, но не просился, не мяукал, не терся о косяк. Просто сидел и смотрел. В его желтых, чуть светящихся в полутьме зрачках мерцало что-то настороженное, почти человеческое.

Алексей негромко чертыхнулся, больше для себя, чем для кота, который все равно не понял бы ни слова, даже если бы говорил на всех языках мира.

— Так вот, кто меня пугает! — сказал он, стараясь придать голосу бодрость, которой не чувствовал ни на грамм. — Это ты, да, меховая шкурка? Как тебя хоть зовут?

Кот не ответил. Он даже не повернул головы. Только медленно моргнул один раз, как часовой, который подает знак: «Все в порядке, но бдительности не теряй». Алексей проследил за его взглядом, и только тогда понял, что кот смотрит не в темноту, а на лампочку в самом конце коридора. Та медленно и равномерно покачивалась, как маятник старых часов. Туда-сюда. Туда-сюда. Хотя сквозняка в коридоре не было: двери всех комнат плотно закрыты, окно в торце забито фанерой, и в целом в коридоре не было ни щели, ни дуновения ветра.

А лампочка все равно качалась, будто кто-то невидимый только что толкнул ее плечом, проходя мимо. Тень от нее ползла по стене — длинная, черная, ломаная, как чужой силуэт, распластанный по старым обоям в мелкий цветочек. И Алексею на мгновение почудилось: тень движется не вслед за лампочкой, а сама по себе. Скользит вдоль стены куда-то в сторону черной лестницы, туда, где даже в полдень царил липкий, почти осязаемый полумрак.

Кот медленно поднялся, ступая мягко, неслышно, и пошел в ту сторону, куда указывала тень, не оглядываясь и не оборачиваясь.