Глава двенадцатая Поклонник с тяжелым взгялдом

На следующий день Ленинград с самого утра жил какой-то влажной весенней суетой. Может, Алексею только так казалось, но трамваи гремели по мокрым рельсам, силясь рассказать, что зиме-то конец, и весело разбрызгивали серую воду в лужах. У кооперативных магазинов за дефицитными товарами выстраивались разноцветные очереди. Газетчики кричали про новые аресты валютчиков. А по Невскому проспекту жеманно прогуливались женщины в коротких пальто и маленьких шляпках, пахнущие дешёвыми французскими духами и табаком.

Город постепенно оживал после страшных лет революции и гражданской войны, жадно тянулся к свету, музыке, театрам и кафе. НЭП принёс с собой странное смешение бедности и почти вызывающей жажды красивой жизни: рядом с рабочими в потёртых суконных шинелях можно было увидеть аккуратно одетых нэпманов в заграничных ботинках, женщин с ярко накрашенными губами и студентов, спорящих в дешёвых столовых о Маяковском и джазе. Театры, эстрадные ревю и лёгкие комедии пользовались огромной популярностью у публики, уставшей от разрухи и лозунгов. Алексей шел на работу в редакцию и думал о том, что и он сегодня прикоснётся к этой чужой по сути богемной жизни, и все это даже слегка пугало его, таким далеким себя считал от всего этого журналист Воронов.

* * *

К вечеру редакция постепенно опустела.

Иван Аграфенов, по обыкновению появился возле стола Алексея неожиданно и легко, словно материализовавшись из табачного дыма и шума типографии.

— Ну? — спросил он, заметив аккуратно лежащие на краю стола билеты. — Неужели товарищ Воронов всё-таки решил вести культурную жизнь?

Алексей усмехнулся.

— Лидия дала.

— А-а… вот оно что.

Иван тут же выхватил один билет и внимательно его рассмотрел.

— Театр. Прекрасно. Осталось только понять, кто согласится терпеть ваш мрачный вид весь вечер.

— Очень смешно.

— Или вы ещё никого не пригласили?

Алексей промолчал, неопределенно пожав плечами.

Иван театрально закатил глаза.

— Господи, Воронов, вам двадцать три года, а ведёте себя так, будто вас уже списали в архив.

— Мне не с кем идти. Разве что пригласить одного невероятно наглого товарища?

Аграфенов хохотнул:

— Э, нет! Так дело не пойдет! У вас в квартире живёт девушка, которая смотрит на вас так, словно вы — последняя надежда всего Ленинграда.

— Не преувеличивай. — отмахнулся Алексей, краснея против воли.

— Пригласите Лизу, и немедленно, говорю вам!

Алексей нахмурился.

— Она откажется.

— Вот и проверим.

— Ты сейчас говоришь, как сваха.

— А вы — как человек, который боится женщин больше, чем ночных преступников.

Алексей невольно рассмеялся. Сравнение получилось удивительно точным.

Иван довольно усмехнулся:

— Ну наконец-то! Значит, не всё потеряно.

Позднее, уже возвращаясь домой по влажному от обыкновенной влажной мороси по мерцающему вечерними огнями Ленинграду, Алексей всё-таки поймал себя на странном волнении. И связано оно было не с походом в театр. Воронов тревожился из-за Лизы, а именно, о том, как она отреагирует на приглашение.

Когда же он предложил ей пойти вместе, девушка растерялась так искренне, что Алексей едва не пожалел о своих словах. А потом Лиза согласилась — тихо, почти шёпотом пролепетав «Да», и весь остаток вечера до выхода двигалась в квартире как-то особенно осторожно и смущённо.

Теперь, глядя на неё в свете уличных фонарей, Алексей вдруг понял, что впервые видит Лизу не просто соседкой по коммуналке. На ней было тёмное платье с аккуратно перешитым воротником и старое, но очень бережно хранимое пальто. Волосы она уложила иначе, чем обычно. А еще от неё едва заметно пахло дешёвым цветочным мылом. Но от этого почему-то становилось странно тепло на душе.

Театр встретил случайных приглашенных шумом голосов, запахом всевозможных духов, мокрых меховых пальто и табачным дымом, который висел в фойе столь плотным облаком, что Лиза закашлялась.

В фойе толпились люди. Кого здесь только не было: и рабочие, напяливших по случаю выхода в «свет» новые, сшитые по одному лекалу, пиджаки, и девушки с модными короткими стрижками, и мужчины в заграничных галстуках, и шумные компании нищих студентов, и полные нэпманы с золотыми портсигарами, вытащенными напоказ. Вся эта публика громко говорила громко, смеялась, спорила о спектаклях и последних газетных скандалах. После серой коммунальной квартиры всё это казалось Алексею совсем другим миром. Он был живым и ярким, как уличный праздник в детстве Воронова. И в то же время, отчаянно чувствовалось, что все это — наносное, выставленное напоказ.

Алексей из вежливости предложил Лизе пройти к буфету, но та отчаянно замотала головой, отказываясь. Надо ли говорить, все знали, что элементарный стакан чаю в буфете может, и стоил не очень дорого, но очередь за ним казалось девушке непреодолимой. Потому они просто предъявили билеты на входе и прошли в зал.

Лидия появилась на сцене во втором акте. Алексею показалось, что в этот момент зал оживился. Она действительно была хороша. Лёгкая, стремительная, с тем особенным умением держаться, которое заставляет зрителей смотреть только на неё.

Алексей неожиданно поймал себя на том, что улыбается. Лиза тоже глядела не отрываясь, распахнув глаза.

— Она красивая, — тихо, с придыханием сказала она.

— Да. — ответил молодой человек, соглашаясь.

Именно в этот момент Алексей заметил мужчину у боковой ложи. Тот стоял чуть в стороне от остальных зрителей — высокий, гладко причёсанный, в дорогом сером костюме и светлых перчатках. Даже отсюда чувствовалось что-то неприятное в его спокойной уверенности.

Он не смотрел спектакль. Он смотрел на Лидию. И когда та оказалась очень близко от края сцены, мужчина едва заметно хищно улыбнулся.

Лиза тоже это заметила. Она испуганно отвела взгляд от мужчины в костюме, но Алексей уже спросил ее, тихо шепнув на ухо:

— Кто это?

Девушка помедлила в нерешительности.

— Наверное, тот самый поклонник.

Мужчина будто почувствовал их взгляды, медленно повернул голову. На мгновение Алексей встретился с ним глазами. Взгляд у незнакомца был тяжёлый, оценивающий, подозрительный. Совсем не такой, каким смотрят на предмет своего обожания. А потом свет в зале погас окончательно, оркестр заиграл громче, и фигура у ложи в одно мгновение растворилась в полумраке театра.