Помните, в конце V – начале VI века в Китае жил Бодхидхарма, основатель буддийской школы Чань? Так вот, слово «дзэн» – это японский аналог китайского «чань», буквально означающий «созерцание» или «медитация». Японская школа дзэн-буддизма является прямым потомком чань-буддизма Бодхидхармы, но не его точной копией. Смешивать их было бы заблуждением.

Суть чань заключалась в том, чтобы выйти за пределы дуалистического восприятия мира, где человек противопоставлял себя трансцендентному, и осознать, что всё есть одно неделимое целое. Достичь этого можно внезапно, через созерцание, преодолев оковы ума, который привык делить все на хорошее и плохое, радостное и печальное, злое и доброе. В японском варианте дзэн-буддизма природа утрачивает даосскую окраску китайского чань и приобретает синтоистский флер: она воспринимается как изначально живая, дышащая, священная. В практиках дзэн-буддизма мы встречаем обряды очищения водой перед медитацией и обязательный поклон, выражающий почтение всему сущему. Дзэн в Японии окрашен в национальные тона и во многом отражает культурные склонности японцев, однако по своей сути остается продолжением чань.

Доктрины дзэн начинают проникать в Японию с VII века, но широкое распространение получают лишь в XII веке, когда Эйсай, монах школы Тэндай, решивший ее реформировать, предпринял попытку вернуть строгость монашеской дисциплины (винаю) и сделать упор на медитацию. Его собратья на горе Хиэй не поддержали его начинаний, и тогда он основал первую крупную школу дзэн-буддизма в Японии – Риндзай-сю.

Главная идея дзэн – не достичь просветления, а раскрыть то, что уже есть. Всё вокруг – сознание Будды. Мы не движемся к цели и не удаляемся от нее: капля воды всегда принадлежит океану, даже если сама об этом не знает. Задача дзэн – осознать свое единство со всем мирозданием, растворить дуальные представления о мире.

В японской версии дзэн-буддизма природа выходит на первый план как главный помощник в осознании этого единства. Цель медитативной практики в том, чтобы буквально «усадить» человека, поставив ему одну задачу – осмыслить свою неразрывность со всем мирозданием. Адепту нужно предпринять волевое усилие и растворить свое иллюзорное дуалистическое умствование, привычное для всех людей.

В японской традиции дзэн, например, существует практика чтения молитв и сутр над водой перед длительным процессом ее созерцания. Считается, что, если совершать такие действия с правильным внутренним намерением и полной осознанностью, можно даже «обнулить» карму: такой невероятной силой наделена вода. Человек приходит в этот мир из водного лона матери; и, если в течение жизни погружаться в холодные потоки, можно, подобно новорожденному, пережить новое рождение.

Не меньшим могуществом обладают, согласно дзэн, и камни – даже самые обычные, лежащие у дороги. Созерцая их, можно научиться подлинному спокойствию, умиротворению и искусству глубокого молчания, которое способно выразить больше, чем самые искусные речи. Каллиграфия, или рисунок тушью (суммие), – это тоже медитация, в которой рука становится проводником высшего сознания.

Эта хайку знаменитого японского поэта Басё (1644–1694) лучше любого трактата иллюстрирует дзэнскую внезапность и простоту.

Иными словами, главным принципом дзэн является неотделенность человека от природы и высшего сознания. Дзэн есть во всём и всегда. Это понятие отчасти соотносится с индийским буддийским термином шуньята – «пустота», которая означает не отсутствие чего-либо, а отсутствие разделенности, а значит, и ненужных страстей, и печали от нехватки того или другого.

Дзэн-буддизм учит, что нам не нужны сутры, многотомные тексты или священные писания: всё необходимое уже есть внутри нас. Достаточно обратиться к себе, чтобы познать высший смысл бытия. Именно поэтому бытует мнение, что одного цветка лотоса достаточно для того, чтобы осознать истину. Малое заключает в себе великое, а великое – отражается в малом. Японские сады, столь популярные сегодня и за пределами Японии, выражают именно эту идею. Они показывают, как камни или отдельные растения могут значить больше, чем целые стены книг, написанных лучшими умами человечества. Классическим примером служит сад камней монастыря Рёандзи в Киото: пятнадцать камней на белом гравии образуют целую вселенную, которую каждый видит по-своему.

Изначально в традиции дзэн не существовало необходимости в храмовых комплексах: сама природа уже была достаточным – и, возможно, даже наилучшим – храмом для практики. Природа в подходе дзэн есть единый храм для всех людей, независимо от их вероисповедания, национальности и места проживания. Где бы ни находился человек, он всегда пребывает в природной среде, а значит – всегда уже находится в храме. Разумеется, мы излагаем здесь первоначальную суть подхода: сегодня в Японии существуют буддийские храмы, являющиеся центрами дзэн-буддизма.

Итак, Эйсай, живший во времена Камакура и первоначально желавший реформирования школы Тэндай, равно как и возврата к истинной духовности, становится первым основателем школы дзэн-буддизма в Японии – Риндзай-сю. Именно он введет традицию использования коанов для внезапного постижения истин. Коаны – это аналог китайских гунъань, парадоксальных утверждений или рассказов, умственных упражнений, которые подразумевали не логические рассуждения для постижения истин, а скорее их интуитивное прочувствование. Знаменитым примером коана может служить история о том, как, сделав хлопок двумя руками, монах призвал своих учеников сделать то же самое лишь одной ладонью. Другой не менее известный коан – вопрос ученика мастеру Дзёсю: «Есть ли у собаки природа Будды?» На что мастер ответил одним-единственным словом: «Му» («нет»), и этот ответ стал символом внелогического пути к истине[130]. Наш собственный коан, пожалуй, был бы таким: «Можно ли насладиться книгой до ее написания?» Или: «Можно ли спускаться вниз по лестнице, ведущей вверх?» Эти парадоксы отсекают привычное мышление и открывают путь к интуитивному пониманию.

В XIII веке Доген, еще один патриарх дзэн-буддизма, заложит основание школы Сото-сю, ставшей впоследствии очень популярной в Японии. Доген настаивал, что главной практикой дзэн-буддизма должна быть сидячая медитация – дзадзен, так как именно в подлинном молчаливом созерцании можно познать суть вещей. Доген был адептом строгих монашеских правил и считал, что лишь в суровой аскезе и отказе от всего лишнего можно постичь подлинные богатства мироустройства. Перу Догена принадлежит труд «Сокровища глаза истинной дхармы», в котором он говорит, что сама практика дзадзен уже есть просветление и что для вступления на путь истины достаточно просто это осознать.

Парадокс состоит в том, что Доген, будучи строгим почитателем монашеского кодекса, с одной стороны, в желании распространить учение способствовал возникновению ярлыка «похоронного буддизма», с другой. Он думал, что, привлекая людей в буддийские храмы ритуальными услугами, он сможет заинтересовать их и постижением дхармы. Но получилось так, что люди приходили лишь в скорбные моменты и уходили, не вняв откровениям. При этом именно в традиции Сото акцент на внимание к простым повседневным делам – еде, садовой работе, приготовлению чая – постепенно сформировал целую культуру медитации в действии. Эта линия, как считают исследователи, в дальнейшем повлияла и на японскую чайную церемонию, превратив ее в духовную практику, где каждый жест наполнен смыслом.

И наконец, еще одна крупная школа дзэн-буддизма, самая «китайская» из трех, – Обаку-сю, была основана в XVII веке группой китайских монахов во главе с Ингеном Рюки (1592–1673). Эта школа была известна искусством каллиграфии, оказавшим значительное влияние на развитие японской культуры. Под воздействием Обаку-сю в Японии закрепились и новые формы чайной церемонии, и даже некоторые кулинарные традиции, что показывает, как дзэн мог затрагивать самые разные стороны повседневной жизни.

Будучи одной из поздних школ дзэн-буддизма, Обаку носила не чисто буддийский, а скорее синкретический характер: наряду с медитативными практиками дзэн в ней присутствовали элементы учения «Чистой земли». Подобный акцент объяснялся представлением, что человечество живет в «мрачные времена» (маппо), и потому милость Будды на пути просветления имеет не меньшее значение, чем усилия самого адепта.

Закончить главу о дзэн-буддизме будет уместно отрывком из «Ваджраччхедика Праджня-парамита сутры» («Сутры о Запредельной премудрости, отсекающей заблуждения алмазным скипетром») в переводе Евгения Торчинова. Этот знаменитый махаянский текст подчеркивает, что истина может быть познана лишь интуитивно и чувственно; разум же, напротив, мешает. Более того, сутра, как иногда отмечают комментаторы, «отрицает сама себя», что превращает ее утверждения в своего рода коан – прекрасную иллюстрацию дзэн-подхода:

«Так я слышал. Однажды Будда жил в роще Джета в саду Анатхапиндады. Вместе с ним там была великая община бхикшу – всего тысяча двести пятьдесят человек. <…>

– Так, о Превосходнейший в Мире, я желаю слышать твои наставления.

Будда сказал Субхути: “Все бодхисаттвы-махасаттвы должны так овладеть своим сознанием: сколько бы ни было существ, должны думать они, рождающихся из сырости или рождающихся вследствие магических превращений, имеющих физический облик или не имеющих его, мыслящих и не мыслящих или не мыслящих и не не мыслящих, всех их должен я привести в безостаточную нирвану и уничтожить их страдания, даже если речь идет о несчастном, неизмеримом и бесконечном числе живых существ. Однако в действительности ни одно живое существо не может обрести нирвану уничтожения страданий. И по какой причине?

Если бодхисаттва имеет представление “я”, представление “личность”, представление “существо” и представление “вечная душа”, то он не является бодхисаттвой. Субхути, бодхисаттва, упроченный в Дхарме, не должен совершать деяние, будучи привязан к чему бы то ни было, не должен совершать даяние, будучи привязан к слышимому, обоняемому, вкусоощущаемому, осязаемому или же будучи привязан к дхармам.

Субхути, бодхисаттва, совершающий таким образом даяние, не имеет каких-либо представлений. И по какой причине? Если бодхисаттва, не имея представлений, совершает даяние, то обретаемую им благость счастья нельзя даже мысленно вообразить. И по какой причине?

Субхути, как ты думаешь, можно ли мысленно измерить пространства в восточном направлении?

– Нет, о Превосходнейший в Мире.

– Субхути, а размеры пространства в южном, западном и северном направлениях, а также размеры пространства во всех промежуточных направлениях можно ли мысленно измерить?

– Нет, о Превосходнейший в Мире.

– Субхути, вот и благость счастья, обретенную тем бодхисаттвой, который, не имея представлений, совершает даяние, также нельзя мысленно вообразить. Субхути, бодхисаттвы должны следовать тому учению, которое я сейчас проповедовал. Субхути, как ты думаешь, можно ли распознать Так Приходящего по его телесному образу?

– Нет, о Превосходнейший в Мире, нельзя по телесному образу распознать Так Приходящего. И по какой причине? То, о чем Так Приходящий проповедовал как о телесном образе, не есть телесный образ.

Будда сказал Субхути: “Когда есть образ, то есть и заблуждение. Если же смотреть на это с точки зрения образа, который не есть образ, то тогда и распознаешь Так Приходящего”»[131].