Алексия – батьки Олексея своего – князь Дмитрий всегда слегка боялся. От непонимания. Боялся в нем именно того, что было выше простого разума. Да – Тверь! Да – Олег! Да – власть! Да – борьба с Ольгердом! Да – пиры с боярами, прием новых и новых знатных послуживцев, льготы купцам… Но когда начиналось запредельное, князь терялся, умолкал, сопел, и одного хотелось ему тогда: удрать, уйти, отбросить от себя непонятное поскорее. И волю Божью понимал он на том же уровне: Господь хочет или не хочет Господь. Когда у него полтора года спустя умер сын Семен, то так и почуял князь: Господь воспретил или уж взял к себе на небо молитвенником за грехи родительские.

Люди подобного складу грубы и напористы, но в столкновениях с большею силою или высшим себя, неподвластным уму, быстро теряются, робеют, даже и трусят. Все это проявилось у Дмитрия впоследствии, и на Куликовом поле тоже.

Взявшись уговорить Алексия, Дмитрий не тотчас начал свои осадные приступы, хоть взохотившийся Митяй и торопил его.

Пока пахали, сеяли, рати были в разгоне. Свалили покос, тут дошли вести о «набеге» Киприана на Новгород, присыле туда им своих грамот и ответе Новгородского архиепископа. Начались деятельные пересылы с Новгородом Великим, с коим недавно, стараньями того же Алексия, удалось заключить очень важный для обеих сторон союзный договор противу Литвы. И тут князю пришлось вновь передать бразды в старые руки своего митрополита.

Тринадцатого августа, через месяц после того, как Андроник бежал из башни Анема в Константинополе, Новгородский архиепископ прибыл в Москву. Начались торжественные службы, пиры, обмены дарами и послами. Старый митрополит словно бы проснулся ото сна, вседневно хлопотал, принимал, благословлял, служил – откуда брались силы! И только Леонтий ведал, быть может, что это, почитай, последняя вспышка старых сил, что владыка Русской земли уже при конце и спешит довершить начатое строение русской государственности и церкви, дабы передать его непорушенным… кому? Для чего князь возвел Митяя в монахи и содеял архимандритом Святого Спаса, Алексий понимал, конечно.

И вот в разгар торжеств и пиров дошла до Москвы весть о событиях царьградских: что Андроник победил, что Константинополь взят и что двенадцатого августа, еще за день до приезда новогородского владыки, свержен с престола и удален в монастырь Филофей Коккин.

Злая весть? Или добрая? Как поглядеть! И – кому глядеть? Невзирая на поставление Киприаново, на днешнюю полуизмену – или измену? – Коккин был давним другом Алексия, и этого старый владыка позабыть не мог.