Дмитрий был упрям, и знал это за собой, и бесился, когда ему об этом напоминали.

Добрый и хлебосольный, иногда почти бесхарактерный в обращении с боярами, что, кстати, очень помогло росту и укреплению московской боярской господы. Как-то умел Дмитрий и принимать, и награждать, и привечивать новых знатных послуживцев из смоленских, северских, литовских бояр и княжат. Но уж когда, как в споре с Иваном Вельяминовым, попадала ему, как говорится, шлея под хвост, было Дмитрия не свернуть, и даже сам себя окоротить он становил не в силах. А посему… Посему и не сумели остановить, сдержать его игумены московские, когда, в разгар победного звона, постриг он Митяя в монашеский сан и тут же назначил архимандритом своего, княжого Спасского монастыря.

Прибавим к тому, что и Митяй, оказавшись в рядах черного духовенства, нрава своего не изменил: пиров и дорогой рыбы на своем столе не поубавил, а начальственной властности в голосе новопостриженного старца Михаила даже и прибыло. И тут вот, еще не лично, не лоб в лоб, столкнулся Михаил-Митяй с игуменом Сергием.

Новый архимандрит не умел, не мог и не хотел принять аскетическую жизнь старцев общежительных монастырей, и Сергий, коим ему молча, но явно кололи глаза, стал Митяю что быку красная тряпка.

– Сотру! Постники! – рычал он, мало понимая и сам, как и о чем, но чуя в груди то жжение и истому, кои проистекают от долгого задавленного гнева. К тому же и племянник радонежского игумена, настоятель Симоновой обители, деятельный и спорый, то и дело оказывался на дороге и в противодействии Митяевым замыслам. Даже свои, спасские, иноки шептались по углам и пересуживали за спиною, и Митяй это кожей чуял, разожжением плоти, словно бы осыпанный мурашами проходил, стараясь не взирать, не глядеть… Мало утешали и те, во все века живущие и неистребимые, кто, клонясь перед всяческой силой, нынче лебезил перед ним, низя взоры и хитренько вздыхал о владычном восприемнике. Князев замысел ведом был всей Москве, но одобрялся немногими.

Спросим сейчас – почему? Коими государственными причинами, коим дальним замыслом порешил князь Дмитрий содеять митрополитом Митяя, именно его, а не кого иного из маститых игуменов или архимандритов, среди коих были куда более достойные высокого и ответственного места сего? И только одно им мешало, сговорясь, выбрать единого и противустать князю: взаимная рознь! Каждый хотел себя, а потому «пропускали» Митяя. Часто, слишком часто в политике государств бывает именно так!

Но все же почему? Чем не угодил князю его воспитатель, местоблюститель престола, защитник и устроитель власти Дмитриевой, Алексий, что надобно было именно противника Алексиевых замыслов волочить на влыдычный престол? Почто?! А ответ прост: князь об этом-то даже и не думал.

Понимающий понимает всегда в меру свою. Дмитрий Иваныч был глубоко верующим человеком, но вера его была где-то на уровне суеверия, веры в обряд, и все его действия определялись именно этим. Да еще – возросшим ощущением собственной значительности государственной, взращенным Алексием, но и от Алексия как раз и пытающейся теперь отъединиться.

Сложная богословская философия, труды исихастов, Ареопагита, писания риторов, схолии Метафраста и Декаполита, Пселл, Федор Метохит, Палама – все это было не для него. А вот красота службы церковной, жаркие костры свечей, золото и пурпур, рокочущие гласи мужского хора и мощный бас Митяя, оглашающий своды храма, да еще львиная грива волос, тяжко-вдохновенное во время службы чело печатника – это князь понимал! И за это ценил. И так он и представлял себе: служба, хор, толпы народные, и Митяй в алтабасной митре и саккосе, вздымающий тяжелый напрестольный крест во главе всех! Митяй в митрополичьем облачении! Красиво казалось! И мощно! И уже – где там Литва и Ольгерд? Свой, ведомый, домашний митрополит на престоле!

Когда-то послы Владимировы, умиляясь величию и красоте службы константинопольской, решили принять крещение от греков. И те причины да ненависть к литвину Ольгерду (все помнилось, как недоуменно стоял на заборолах осажденной Ольгердом Москвы, слушая посвист стрел и бессильно следя огни пожаров в Занеглименье) подвигнули князя Дмитрия к упрямому выбору им грядущего главы Русской церкви.