Мамай глядел, как сотник, проскакавший, меняя коней, сотни поприщ пути, остро пахнущий конским и человечьим потом, ест вареное мясо, чавкает, выгрызая кость, обсасывает жир с грязных отверделых пальцев, ест с волчьей жадностью, изредка взглядывая на него, повелителя Золотой Орды; глядел и щурил рысьи глаза. Не выдержав, мелко и сыто засмеялся, покачивая головой, думая о том, что гонцу надо теперь подарить урусутскую полонянку («Русску девку», – произнес он про себя на языке московитов) и хорошего скакового коня. Вести того стоили! Позорно разбита, уничтожена вся урусутская рать. Нижегородские полки, полки владимирские, иных князей… Убитых без числа, без числа полонянников. Взят, вырезан и сожжен Нижний. Вот, наконец, оно! Отместье за смерть Сарай-аки. Отместье за поход на Булгар. За грабежи речных разбойников. За все! И это сделал он, он, Мамай! Он не поверил Ивану Вельямину, он, втайне от московского тысяцкого, послал рать, и вот – победа! Победа почти без потерь. Теперь Русь будет поставлена на колени! Я увеличу дань! Я возьму серебро на коназе Дмитрии! С урусутским серебром я отобью Сарай, сокрушу Синюю Орду и дойду до Саурана!

От хмеля удачи у Мамая кружилась голова. Победа над Нижним представлялась ему победою над всею Русью. Забывалось уже – на миг, но забывалось, – что дань дает Дмитрий, Москва, вцепившаяся мертвой хваткой в великокняжеский ярлык, и что сокрушать надо прежде самого коназа Дмитрия…

Он еще раз оглядел сотника, потрогал грамоту, мятую, пропитанную потом и грязью.

– Девушка! Русски девушка! Хорошо? – весело спрашивал он сотника, отвалившего наконец от обильного ханского дастархана. – На, возьми! – протянул он гонцу чашу иноземного кипрского вина.

В Орде пили, невзирая на все религиозные запреты. Сотник опружил чашу единым духом, глаза его заблестели, стали маслеными, когда по знаку Мамая вывели и поставили у ковра тоненькую русую девчушку-рабыню в белой полотняной вышитой по рукавам красною бумагою рубахе и тканой шерстяной запаске. Остро и беззащитно торчали врозь, приподымая рубаху, маленькие девичьи груди.

– Бери, твоя, – вымолвил Мамай, налюбовавшись смущением и страхом полонянки и жадным вожделением сотника. Взяв девушку за основание косы, Мамай бросил ее к ногам сотника: – На!

Тот готовно перехватил добычу, наматывая долгую девичью косу себе на кулак. В глазах прочлась неуверенность: то ли ему дарят, то ли дают на время и следует взять ее тут же, в шатре повелителя?

– Уводи, твоя теперь! Совсем уводи! – разрешил сомнения сотника Мамай и, глядя вслед гонцу, что уволакивал за собою упирающуюся добычу, вновь мелко и радостно засмеялся.

Он хлопнул в ладоши. Выбежавшему нукеру повелел призвать к нему Ивана.

– Вельямина? – переспросил, уточняя, нукер.

– Его! – кивнул головой Мамай.

В шатер уже начинали входить приближенные эмиры, радостная весть волнами растеклась по Большому Юрту: от кибитки к кибитке, от шатра к шатру. Входили, рассаживались, новыми, почтительными глазами взглядывая на повелителя, ставшего сейчас, за несколько минут, вдвое, ежели не втрое значимей и сильней.

Вечером приползут фряги, будут юлить и предлагать новый заем, дабы он, Мамай, уступил им сбор даней в завоеванной Руси… О, он теперь покажет этому сосунку, Дмитрию!

Там, далеко, по отцветающей степи брели урусутские полонянники, гнали скот, волочили добро, вели крепких мужиков, красивых урусутских женщин. Будет кого продавать на кафинском базаре, будет кого дарить своим эмирам и бекам, будет кому пасти стада, сбивать кумыс, делать сыр, мять кожи и шить сапоги. Будут рабы, а значит, воины с большей охотою пойдут в бой! Даже эти вот, купленные им соратники, сегодня, сейчас лебезят и заискивают перед ним! Да, он будет царем, как его и теперь называют уже урусуты, и он ни с кем, ни с одним из урусутских князей, не станет делить власть!

Мамай выпрямился. Ему принесли золотую подушку, набросили на плечи парчовый халат. Сейчас они будут есть, пить, говорить о победе. И ему станут подносить подарки, а он будет их всех дарить серебром, шубами, оружием и конями. Он сменит хана. Этот надоел. Пора (но это осталось где-то внутри, не время, не время даже и намекать на это), и все же пора самому становиться ханом! Ну что же, что он не Чингисид? Он гурген, зять покойного Бердибека, и значит… Это там, у джете, в Белой и Синей Орде, продолжают думать, что ханом может быть только Чингисид! Ханом будет он! Со временем. А пока – пир!

Он вторично хлопнул в ладоши. Позвать зурначей! Певиц и плясуний! В Орде радость! Победа! И совершил ее он, Мамай! А Иван пусть подождет, пусть явится еще раз. Не велик ты чином теперь, беглый урусут! Не велик будет скоро и твой князь Дмитрий перед величием повелителя Золотой Орды!