Я одна.
Это почти прозрение – наконец-то освободиться от всех, кого я носила в себе эти долгие десять лет. Нет Илама. Нет Кавиты. Нет Рашматун. Нет Бинсы.
Интересно, что от меня осталось?
Дни тянутся уныло. В камере, где меня держат до суда, нечем заняться, кроме как пялиться в четыре стены и размышлять о своей жизни. Иногда все они снятся мне, как будто подсознательная частичка моего разума отказывается забывать. Я вижу улыбку на лице Икты, его нахмуренные брови, когда он возится со своими механизмами.
Я вижу Нали, за ее учтивым обхождением прячутся душевные раны. Вижу Керана, его поступки всегда таинственны, даже когда на лице играет плутоватая ухмылка.
А затем я вижу Медху. Ее любопытные глаза впиваются в меня, без конца вопрошая, зачем, зачем, зачем.
И правда, зачем. Будь у меня все время мира, и тогда я не ответила бы на этот вопрос.
После таких снов я просыпаюсь в холодном поту. Затем оглядываюсь по сторонам, вспоминаю, где я и что случилось.
Я совсем, совсем одна.
У подножия Аратьи я открыла глаза, обнаружив поле запустения, небытия. Остались только осколки желтого сапфира и тело рядом с ними. Керан исцелил меня, а Илам бросил, как только обнаружил, что у меня не хватит сил дать ему победу над Рашматун – когда ее запечатали.
Ничего удивительного. Мне не следует обижаться на Илама. Это был логичный шаг, да я и сама бы так поступила.
И все же.
– Лучше бы ты дал мне умереть, – сказала я Керану, лежа на земле и глядя в лазурное небо.
– Я не мог, – ответил он, и его голос дрогнул. – Я не хочу, чтобы кто-то еще умирал. Слишком много людей уже ушли из моей жизни. Я… я просто не вынесу, если потеряю кого-то еще.
Я чуть не расхохоталась ему в лицо.
Даже если я чудовище? – хотела было спросить я, но не стала.
С уходом Илама я совершенно обессилела. Однако стражники в Ллаоне не спускают с меня глаз, сменяя друг друга без перерыва. Он вооружены до зубов, копья почти размером с самих стражников, а еще на них тяжелые кроваво-алые доспехи. Как будто какая-то слабая девушка способна убить их всех одним махом. Впрочем, это недалеко от истины; я же убила их товарищей.
Однако с тех пор прошла целая жизнь.
Здесь, в глубинах Ллаона, царит вечная тьма. Внутрь не разрешено проносить даже факелы. Охранники так натренированы, что легко двигаются в полной темноте. Возможно, лишив меня света, они думали лишить меня разума. Я слышала, такое бывает. Однако им невдомек, что терять мне больше нечего.
Зачем и дальше ломать то, что уже безнадежно сломлено?
Однажды что-то меняется. Я слышу звяканье ключей и скрип двери. Я не сразу осознаю, что охранники подходят ко мне, снимают цепи, которыми я прикована к земле, и надевают на глаза повязку. Они обращаются со мной грубо, боятся, что, если замешкаются, я что-нибудь выкину.
Но что может предпринять хрупкая девушка? – хочется их спросить.
Стражники поднимают меня на ноги. Когда я пытаюсь сделать первый шаг, мышцы отказывают. Охранники поддерживают меня в вертикальном положении и, решив, что я и вправду слишком слаба, тащат вперед.
Зазубренные концы их перчаток впиваются мне в руки, и я чувствую, как на коже проступают синяки.
В меня ударяет леденящий порыв ветра. Я подавляю дрожь, мороз пробирает до костей. Я одета не по погоде, но это никого не заботит. Чего ради, если меня ведут на смерть?
На моих губах играет улыбка. Я так окоченела, что почти не замечаю холода. Стражники продолжают свой путь, и я слышу, как впереди движется процессия. Все молчат, но молчание такое суровое, что как будто принимает форму дюжины людей – может быть, среди них шагают Икта и Керан, – людей, которые затаили дыхание, и молитвы наполняют их сердца. Я слышу, что кроется за этой тишиной, словно во мне еще сохранились остатки магии крови.
Я так долго давала приют Иламу. Возможно, крупицы его магии во мне задержалось.
– Ташми прибыла, – сообщает стражница справа от меня низким торжественным голосом. Это не Аакшасуйя, но аура похожая.
Ташми. Та, у которой нет имени. Теперь меня называют в честь богини-обманщицы. Я почти усмехаюсь. Но у меня пересохло в горле, губы потрескались, и я не в состоянии произнести ни звука.
– Все готово, – произносит знакомый голос.
Нудин. Вот негодяй. Полагаю, он все еще верховный жрец Гханатукха, ведь он всем успел рассказать, что я его предала. Интересно, какую историю он сочинил, чтобы заклеймить меня преступницей, ведь я их единственная Ракхти. Интересно, сидит ли сейчас кто-то на Алом троне.
В сознании возникает образ. Медха, истерзанная внутри, но улыбающаяся своим почитателям. Что-то вскипает во мне – ярость, которой у меня давно уже не осталось.
Однако я ничего не могу поделать.
Стражники толкают меня вперед. Я спотыкаюсь и падаю лицом в снег.
Голоса вокруг меня начинают петь.
Это заклинание рассеивания, ритуал для демонов, записанный в «Намуру». Возможно, будь с ними Рашматун, в песнопении сохранялась бы какая-то магия. Но их слова пусты и совершенно ее лишены. Мне хочется сказать им, чтобы не беспокоились. Будь здесь Илам, он поглотил бы их всех в мгновение ока.
Словно какая-то часть меня отказывается забыть о демоне, я инстинктивно открываю свой разум, когда хочу понять, что происходит вокруг.
У меня нет магии, но я воображаю людей в оранжевых одеяниях или белые куртах. Я вижу их лица, напряженные, суровые, исполненные решимости. Я вижу под собой город Бакхтин, надежно укрытый в горной котловине. Процветающие земли, которые наводнения и засуха всегда обходили стороной. Я слышу, как люди радуются и смеются, постепенно забывая о моем существовании.
В сердце рождается горечь, которую я быстро подавляю. Что хорошего в том, чтобы печалиться и гневаться о случившемся? Что сделано, то сделано.
Все к лучшему, говорю я себе. Провалиться в бездонную тьму и навеки забыться.
Смерти я не боюсь. Мне уже случалось заглядывать за грань земного бытия. Я торговалась с богами и демонами; играла с жизнью и смертью. С чего мне бояться смерти, если я уже ее пережила?
Поэтому я принимаю все. Какофонию окружающих меня голосов, приглушенный шепот, заполнивший воздух по завершении ритуала, грубые руки, которые поднимают меня и тащат.
Ледяной ветер хлещет по замерзшим щекам. Мне не нужно видеть, чтобы знать: я стою у входа в Ллаон, высоко над хребтом Яборун – горами, что возвышаются над храмом и городом, которые когда-то были моими.
Здесь не страшно и умереть.
– Что скажешь, Ташми? – бесстрастно вопрошает Нудин.
Я громко смеюсь, и мое дыхание разносится горным эхом.
– Кажется, сегодня прекрасный день, не правда ли? Стоит зима, но я чувствую тепло солнца. – Я поднимаю лицо и улыбаюсь. – Спасибо.
Становится тихо. Затем раздаются шаги. Тяжелая рука опускается мне на плечо, островок тепла посреди пронизывающего холода.
– Сгинь, Ташми, – говорит Нудин. – Да простят боги твои грехи.
Стражники отпускают мои руки.
Нудин толкает меня вперед.
На этот раз я падаю не в снег. Я стремительно несусь вниз, вниз, вниз в нескончаемом полете к земле. Ветер пронизывает до костей, я и чувствую себя одной из незадачливых механических птичек Икты, созданных, чтобы летать, но умеющих только падать.
Здесь, наверху, я свободна.
А ты уверена, что готова сдаться? – шепчет голос мне в ухо.
Мое падение замедляется, как будто я младенец, которого осторожно уложили в кроватку.
Скажи, ты и правда принимаешь эту судьбу? – снова шепчет голос. Какой знакомый. Я должна была узнать его сразу, он словно мелодия забытой колыбельной. Голос, дорогой моему сердцу.
И я узнаю его.
Илам?
Это я, отвечает он. Скажи, покоришься ли ты этой судьбе после всего, что мы свершили, чего достигли?
Ты ушел, говорю я недоверчиво. Ты бросил меня.
Что еще мне было делать, Бинса? Ты больше не могла принимать мою силу. Еще мгновение – и ты рассыпалась бы в прах.
Я слышу свое настоящее имя, и плотину воспоминаний прорывает. Амбиции, которые у меня были, мечты, которые я лелеяла, цели, которых хотела достичь и достигла, чтобы в конце все потерять. Я Бинса. Я Рашматун. Я Ташми. Я все они и никто одновременно.
Бывшая богиня, приговоренная к смерти.
Скажи мне, Бинса, ты это принимаешь? – продолжает настаивать Илам. Принимаешь такую судьбу?
У меня нет выбора, Илам.
Я предлагаю его прямо сейчас. Я дам тебе силу, Бинса. Я спасу тебя.
Зачем это тебе? Мое влияние в прошлом. Я больше не Бинса. Безымянная и никчемная.
Потому что ты особенная, Бинса, говорит Илам спокойно и невозмутимо. В его тоне решимость, которой я не слыхала прежде. Ты сильнее всех людей, которых я знаю, и ты можешь дать мне то, чего я хочу.
Но ты же сам забрал мою матку. Ты не хочешь оставаться связанным с моей кровной линией.
Он делает паузу.
Верно. Но, пока суд да дело, я все еще в тебе нуждаюсь. Рашматун ушла, кто-то должен занять ее место. Если я хочу стать таким же могущественным, как она… мне нужен сосуд.
Если бы всякий раз, когда я открывала рот, ветер не уносил мой голос, я бы расхохоталась.
Ты в ярости, Бинса, даже если это отрицаешь. Почему бы тебе все не вернуть?
Как? У меня ничего не осталось.
Нет, у тебя остался я, настаивает Илам. Я с самого начала был рядом. Наблюдал за тобой с тех пор, как ты стала Ракхти, сделал тебя величайшей в Аритсье. Мы снова будем вместе. Мы ведь понимаем друг друга с полуслова.
Я начинаю колебаться.
Никто не понимает нас, Бинса, шепчет Илам. Ни Икта. Ни Нудин с Кераном. И уж точно не Нали с Медхой. Кто уже проходил этот путь? Чьи амбиции так велики, чтобы пожертвовать всем ради власти?
Затем его голос становится таким близким, что он как будто щекочет мне ухо.
Только я тебя понимаю, Бинса.
Его правоту невозможно отрицать.
Чего ты хочешь, Бинса? – спрашивает Илам, хотя знает ответ.
Мести, отвечаю я, и это единственное слово звучит, словно звон храмового колокола.
Да будет так. Наконец я ощущаю его обволакивающее присутствие, знакомые угрозу и страх, исходящие от его ауры.
Скажи мне, Бинса, ты меня принимаешь?
Я размышляю. О жизнях, которые отняла, о силе, которую отняли у меня. Об одиночестве, которым я себя окружила, о горе и печали, которыми мне было не с кем поделиться. О жертвах, на которые пошла, чтобы мир продолжал верить в свою драгоценную Рашматун.
И все же они осмелились меня осудить. Не важно, что я держала свои обещания, не важно, что я приносила городу дождь и благословение. Они отвернулись от меня, как только выяснилось, что я не та богиня, которая им нужна.
Никому нет дела, какие жертвы я принесла. Какую жизнь могла бы вести, не будь я прикована к Алому трону.
Они все меня предали.
Ярость, вспыхнувшая в Ллаоне, разгорается ярким пламенем, грозя поглотить все на своем пути, – буря, что сметет в небытие все, к чему прикоснется.
Ты принимаешь меня, Бинса?
Я цепляюсь за эту ярость, этот уголек, который всегда тлел внутри Бинсы. Широко, словно ястреб, раскидываю руки. Мои губы изгибаются в улыбке.
Принимаю.