«„Штандарт“, Севастополь, сентябрь 1911 года.

Через Министерство двора я испросил для них[41] высочайшее разрешение навестить меня в моей каюте, и им было разрешено бывать у меня каждый день.

…Мне гораздо лучше, и я должен только благодарить Бога за свою болезнь: она не только доставила мне радость принять наших дорогих маленьких в моей милой каюте, не только приносит им радость бывать здесь, где им так нравится, но дала им необычайное счастье быть обласканными всеми великими княжнами, наследником цесаревичем и даже их величествами.

Я также истинно счастлив, и не только этим, но и безграничной добротой их величеств. Чтобы успокоить меня, императрица каждый день приходит ко мне, а вчера был и сам государь. Я не в силах передать вам, до какой степени я был тронут и счастлив. Своей добротой они сделали меня рабом своим до конца дней моих.

Эльза Христиановна[42] каждый раз благодарит меня после того, как увидит императрицу или государя…»

«Севастополь, 16 сентября 1911 года.

Все были так добры к нашим маленьким, что я просто растроган. Государь подал им руку. Императрица поцеловала их смиренные головки, а о великих княжнах они вам сами напишут.

Бесподобно было свидание Алексея Николаевича с Глебом. Сперва он и Тане, и Глебу говорил „вы“, но потом перешел на „ты“.

Одним из первых вопросов к Глебу был: „Как называется это отверстие?“

– Не знаю, – смущенно ответил Глеб.

– А ты знаешь? – обратился А.Н. к Тане.

– Знаю – полупортик.

Дальше опять вопросы к Глебу:

– Чей это костыль?

– Папулин, – тихо отвечает Глеб.

– Чей? – удивленный вопрос.

– Папулин, – повторяет окончательно смущенный Глеб.

Тогда я объяснил, что значит это странное слово, но А.Н. потом, среди другого разговора, повторял свой вопрос, заинтересованный забавным ответом и, вероятно, смущением Глеба. Но тот уже отвечал смело.

Сегодня очаровательный А.Н. опять заходил ко мне и опять спрашивал про костыль. Ответ: „мой“ мало заинтересовал его, он снова спросил, и я уже ответил: „папулин“.

Вчера, когда я днем лежал одиноко и грустил об уехавших детках, вдруг в обычное время пришла развлекать меня Анастасия Николаевна и захотела все делать для меня, что делали мои детки, например, дать вымыть руки. Пришла и Мария Николаевна, и мы с ней играли в нулики и крестики, а сейчас забегала Ольга Николаевна – право, точно ангел залетел. Добрая Татьяна Николаевна навещает меня каждый день. Вообще меня все страшно балуют…»

Еще несколько отрывков из писем моего отца к сыновьям о жизни на «Штандарте»

«17 июля 1908 года.

Ты совершенно прав, что славные детки, с которыми я здесь живу, меня очень утешают. Как только мы снова вступили на „Штандарт“, Анастасия Николаевна меня спросила:

– А вы опять будете играть в буль[43]?

– Непременно, – говорю.

– Вы не можете жить без буля?

– Нет, – отвечаю я. – Я и в Петергофе брал кольцо от салфетки и бросал на квадраты паркета.

– Вам буль помогает жить? – тогда серьезно спросила Анастасия Николаевна.

Премилая она девочка…

Брат ее обворожителен, как всегда. Вчера я поцеловал его в шейку сзади, а он улыбается и говорит: „Какую вы гадость поцеловали“ – и показывает на свою шейку, нежную и белую.

Вчера Дрейтельн видит, что он идет со своим деревянным ружьем, и спрашивает:

– Вы на какой пост идете?

– К денежному ящику.

– А я на Великий пост, – шутит Дрейтельн.

– А я на Петровку[44], – отвечает Алексей Николаевич.

На судах, которые часто переговариваются между собой флагами, есть один – красный с белым кружком, который означает: „ясно вижу“.

Вот играет раз Деревенько с А.Н. и прячется от него за дверью, а тот увидал его и кричит: „Ясно вижу!“»