«Ливадия, 4 ноября 1913 года[37].

…В десятом часу их величества снова спросили (по телефону), можно ли навестить больного, и я сказал, что это уже никакой опасности представлять не может, а только обрадует и поддержит умирающего. Действительно, он прослезился, узнав, что они пришли, и сказал: „Ах, они дорогие, золотые“, велел себя причесать и все прибрать кругом. Затем сердечно разговаривал с ними, говорил, как он 31 год прожил с женой, „как одна душа“, просил его величество курить и ухватился за предложение ее величества собороваться. Когда с этим стали поторапливаться, умирающий спокойно сказал: „Не отойду, пока не особоруюсь“.

Во время соборования он вполне сознательно крестился, а когда оно окончилось, лег на правый бок и заснул – заснул под бесконечно добрыми взорами их величеств, как ребенок на руках у матери… Их величества ушли умиленные, и государь согласился со мной, когда я вчера назвал кончину Вл. Ал. „завидной“».

«Ливадия, 30 ноября 1913 года.

Ее величество на другой день после кончины Вл. Ал. была так особенно милостива со мной, видимо, чувствуя своей чуткой и высокой душой, что я должен переживать, и стараясь ободрить меня, не касаясь, впрочем, того, что могло меня угнетать. Такое отношение и в такие минуты никогда невозможно будет забыть…»

«Царское Село, января 1916 года.

…Вчера я снова минут на тридцать опоздал на службу [к ее величеству], и, признавшись, что проспал, сказал, что никак не могу рано ложиться, так как не справляюсь с делами. „Вам давно говорили, что вы должны уехать отдохнуть, что иначе вы не выдержите. Нельзя доводить себя до полного изнеможения“.

– Теперь я и сам вижу, что это необходимо, – сказал я.

Со мной согласились, и вопрос теперь только в том, как продолжителен будет мой отпуск…»