Кахи

Начал за здравие, а кончил за упокой…

Опустим момент, какой эпический провал меня постиг, когда уже на следующей перемене я сунулся к Марьяне, преисполненный святой и незамутненной верой в то, что она все-таки перестанет корчить из себя неприступную крепость. Но, если коротко, то да — меня послали.

Максимально капитально.

Уже и не припомню точно, что она, объятая злобой, шипела мне натуральной змеей. Кажется, что-то про то, что я хрестоматийный подонок. Что ни одна вменяемая девчонка в мою сторону даже близко не посмотрит. Что на мне пробу ставить негде. Что ее от меня тошнит. А мне, честно сказать, до звезды было на все эти слова, ибо я несколько затупил и завис, просто хапая ее неправдоподобно прекрасный образ. Нет, реально, стоял, улыбался, как конченный далбонавт, и размышлял на тему: что будет, если я ее прямо сейчас поцелую?

Мне бы хотелось.

Очень!

Ну и как бы, где я, а где тормоза, смекаете? Хочу — значит надо брать. И я не стал более медлить ни минуты. Я просто шагнул к ней ближе, настолько стремительно, что Мара даже не успела сориентироваться и как-то помешать мне сделать то, что я задумал.

Да и как тут помешаешь?

Я — слетевший с катушек танк. И она — тонкий прутик.

Короче, не было у нее против меня шансов. Абсолютно никаких. И я прихватил ее одной рукой за шею, а второй за волосы, а затем врезался в ее рот сразу взрослым, голодным и жадным поцелуем. Потому что, чего греха таить, я ужасно по ней соскучился.

По ее крышесносному вкусу сладкой перечной мяты. По ее, выносящему меня в астрал, фруктово-цветочному аромату, одновременно невинному и чувственному. По ее злости и сопротивлению, что похлеще отбойного молотка разносили меня в мясо. Все это ударило в мою голову и опьянило в считаные мгновения.

И я не слышал ничего!

Было плевать на то, что я накинулся на Крапивину прямо посреди аудитории, под завязку набитой студентами. Вообще, фиолетово! Пусть видят, что я наконец-то до нее дорвался! Отмучился! Перестроил маршрут и круто повернул к девчонке, которая с нашей первой встречи принадлежала мне.

Мне одному!

Моя Крапива. Только моя!

Вон же как меня от нее накрыло. Тело прошила ударная волна болезненного облегчения, и вместе с тем раскаленная судорога мучительного наслаждения прострелила меня до основания. Просто оттого, что я накачивал эту черную мамбу собой, целовал ее взахлеб, вжимал в себя, приходя в неописуемый и какой-то нездоровый восторг от этой близости. И мотор в моей груди захлебывался, качая густую, вскипевшую кровь.

Но черт возьми, как же хорошо это было! Просто навынос!

Даже несмотря на то, что Мара мне совсем не отвечала. Лишь замерла шокированным каменным изваянием на пару секунд, а затем принялась изо всех сил вырываться из моей железобетонной хватки. Зарычала мне в губы. И я тоже зарычал. Еще глубже толкнулся в нее языком — вылизывая ее и сходя с ума от какого-то неописуемого и запредельного чувства, что распирало меня изнутри.

Оно рвало на куски. Оно же требовало не отпускать нашу добычу.

Нет, еще немного…

Еще чуть-чуть.

А затем я как-то неожиданно схватился за пустоту. И скривился от хлесткого удара по щеке.

Бам!

Воу!

А нормально она так приложила…

Аж в ушах зазвенело.

— Ты! — в омерзении отерла она губы и посмотрела на меня как на слизняка.

— Ну я. И что дальше? — облизнулся я медленно и улыбнулся ей.

— Гнусь! — буквально выплюнула она, чем невероятно меня повеселила.

А затем смерила меня уничижительным взглядом и фыркнула:

— Господи, ты ведь даже не догоняешь, насколько противен мне, да? Такой весь важный нарисовался. Такой весь на пафосе. Уверовал в то, что неотразим и тебе что-то тут перепадет? Да ты просто конченый идиот, Царенов! Неудачник, который снова и снова скулит под закрытыми дверями в надежде, что ему кинут обглоданную кость с барского стола! Мне просто жалко тебя, Каха. Потому что ты и сам жалкий, ясно тебе?

М-м, кажется, в тот момент Крапивина наговорила себе на пожизненное. С ноги ворвалась в чарт моих стратегически важных приоритетов и уселась там на самой верхней позиции, как на трон, чтобы однажды я медленно, со смаком и с торжествующим хохотом затолкал каждое произнесенное только что слово обратно в ее грязный рот!

О да, детка. Согласен. Это будет весело.

В тот день начался обратный отсчет. Тик-так-тик-так, девочка моя…

Я думал, что сломаю ее за пару месяцев. Но как же фатально я ошибался. Нет, сначала все начиналось чинно и очень даже благородно. Первые пару месяцев я просто изредка гонял от нее воздыхателей с параллелей, кто еще был не в курсе, что девушка категорическим образом занята. Двигал их, как пешки по шахматной доске. Не подумайте плохого, никакого криминала.

Я был почти плюшевым мишкой. Милым, мягким и пушистым. Я подруливал то к одному латентному самоубийце, то к другому и просто ласково информировал их о том, что жизнь — боль:

— Еще раз посмотришь на Крапиву — и будешь жрать через трубочку.

Абсолютное большинство попадалось смекалистое и отваливалось сразу, большая часть еще с прошлого года была в курсе, что в сторону Мары смотреть категорически запрещено. Но были и более упертые персонажи, которые искренне верили, что могут что-то противопоставить против метра и девяносто сантиметров чистой ярости во плоти. Ибо да, меня бомбило!

По жести!

На пары — как на капельницы! Иначе, уже не вывозил. Воскресенье возненавидел, потому что в нем не было ее — этой мелкой гадины, которая пробралась под кожу и пировала там, поедая мои внутренности. А иначе, как объяснить тот факт, что мотор за ребрами все чаще барахлил и глох, а легкие то и дело отказывались качать кислород?

И только в институте хоть немного, но меня отпускало. Видел ее — и выдыхал, получая какой-то извращенный кайф хотя бы оттого, что я являлся ее главным триггером. Каждый чертов раз, когда она вспыхивала в моем присутствии и недовольно поджимала губы, внутри меня разливалось ядовитое, но сытое удовольствие.

Ей не все равно. Остальное было вторично!

Каха

Вот только я прекрасно понимал, что у нас тут были еще цветочки, ягодки пойдут сильно потом и гонять от Крапивы парней только с нашего факультета мне осталось недолго.

А уж когда она в ноябре с Чемпионата Европы привезла золотую медаль по карате…

На нее открыли охоту буквально все!

И что там началось…

Девчонки стандартно кинулись в неприкрытую зависть. А вот парни будто бы помешались. И каждый второй мажор начиная первым и заканчивая последним курсом поставил себе за цель заполучить эту дикую фурию в личное пользование.

Вот где стартовали настоящие "голодные игры".

Сначала я еще худо-бедно сдерживал этот бесконечный поток воздыхателей. Благо сама Крапива не тупила и не провоцировала меня на грех. А вот со второго полугодия мы с ноги ворвались в настоящую жесть, и мои костяшки перестали заживать в принципе.

Воспитательные мероприятия проходили нон-стопом. Кто-то думал, что сохранился. Кто-то считал себя неуязвимым или неприкасаемым. Кто-то просто был дураком. Но я терпеливо объяснял всем и каждому, что они посмотрели влажным взглядом не на ту девушку.

Разумеется, я стал частым гостем в деканате и первым кандидатом на отчисление. Строгин, помня мой прошлогодний подвиг, с максимальным рвением пытался меня прижать, точа на меня зуб. В преддверии Дня всех влюбленных я у него на ковре так вообще прописался на постоянной основе. Меня пытались образумить, объяснить, что применение грубой физической силы — это не есть хорошо. Что драться — это удел агрессоров, что неспособны найти правильные слова для мирного решения проблемы. А я ведь умный мальчик…

Я кивал.

А затем выходил за дверь и снова бил четко в нос и до блаженного хруста тому смертнику, который пытался протянуть руки к девчонке, что принадлежала мне. Пока не наступило хоть какое-то подобие тишины. Да, меня обходили стороной. И да, я привык к шепоткам за спиной. А еще я смирился с тем, что Марьяна смотрела сквозь меня, будто бы я был не парнем, а куском битого стекла.

Это было затишье.

Знал бы я только, что оно было перед настоящей бурей.

И вот представьте себе ситуацию, когда звездец подкрался незаметно: весна, май, солнышко светит, птички поют, и моя Крапива идет по коридору института с блаженной улыбкой на устах и с увесистым букетом в руках. У меня тогда едва ли сдвиг по фазе не случился. Не заметил, как перемкнуло. Благо, Марат меня тормознул за плечо, да и Беня дорогу перегородил, похлопывая по щекам и призывая поймать долбанный дзен.

— Тише, Каха, тише! Выдыхай, дружище!

А у меня в башке ядерная война разбушевалась.

— Кто? Посмел? — хрипел я изуродованным яростью голосом.

А сам в шоке снова и снова проматывал картинку улыбающейся Марьяны. Она уже и из виду скрылась, а я не мог перестать вспоминать то, как она будто бы изнутри светилась, прижимая к груди этот чертов веник.

Вот так! А от меня когда-то принимать ничего не хотела. И на свой счет я получал от нее лишь забористые оскорбления, да полные ненависти и неприятия, взгляды. Но чтобы вот так — с придыханием — хоть что-то! Хотя бы раз!

Наверное, именно тогда по венам у меня и заструилась не кровь, а концентрированная серная кислота, что изнутри меня сжигала, оставляя после себя лишь перекореженный, обуглившийся остов. А уж когда я после пар увидел, как Крапивина садилась в безобразный фиолетовый кабриолет к какому-то прилизанному пижону, то и вовсе словил выстрел разрывным патроном прямо в лоб.

И все.

Все!

Меня уже было не остановить. Хотя парни пытались. Асхадов что-то назидательно рычал мне в лицо. Беня призывал не ломать дров и успокоиться. А я, мать вашу, был предельно на фрэшике! Меня выжали до последней капли, как чертов лимон! Я весь учебный год искрил, как оголенный провод, и мне уже жизненно необходимо было сцедить хоть малую дозу внутреннего напряжения.

Иначе бы меня просто порвало!

А там бы и Крапивину задело, и не факт, что по касательной.

Короче, поехал я за ними. Прыгнул в тачку и сел на хвост, пока мы всей дружной компанией не остановились у пафосного ресторана на Лужнецкой набережной. И так резануло меня по натянутым до предела нервам это резонирующее до тошноты ощущение, когда вокруг все цветет и пахнет, когда весенний воздух прогрет и пропарен, когда она улыбалась, но не мне.

А я тут из-за нее гнил заживо!

И уже ничего не помогало. Просто по нулям — телки не в кайф, дни рутиной тянулись, на зубах скрипел пепел разочарования. А ей было плевать! Совершенно…

Рядом с ней был другой. Высокий. Холеный. С идеальной голливудской улыбкой и взглядом человека, которому в жизни никто не отказывал без явной на то причины. Я знал его по тусовке "золотых" мальчиков. Его звали Денис Воронин, и он был единственным сыном шишки из высшего политического дивизиона. Почти неприкасаемый.

Почти…

Потому что внутри меня с диким скрежетом выбило предохранители. И стоп-кран заклинило. И разум перекрыло. И я попер против течения. Снова! Ну, потому что не видел больше никаких других вариантов, кроме очевидного.

Когда отдача замучает всех.

— Хэй, Ворон! — окликнул я парня, который рискнул здоровьем приобнять мою девчонку.

На секунду прикрыл глаза и спустил пар через нос, видя, как она вздрогнула, услышав мой голос. Но остановилась. Пришлось. Потому что и ее спутник тоже притормозил и обернулся.

— Царь? — прищурился он вопросительно и дождался, пока я подошел ближе.

Неторопливо. Намеренно нагнетая атмосферу надвигающегося ахтунга. Видя, как многозначительно Крапивина дергает за рукав парня. Как он успокаивающе ей что-то шепчет, а затем поднимает на меня насмешливый и самоуверенный взгляд.

— Хотел чего-то? — хмыкнул он и поджал губы, а я кивнул.

— Да, хотел.

— Ну, выкладывай тогда скорей. А то мы тут на свидание опаздываем.

И в травмпункт.

— Денис, давай без драмы, ладно? Просто садись в свою машинку и уезжай отсюда. По-хорошему. Я тебя, как человека прошу.

— А то что? — задвинул он Марьяну за свою спину, сделал на меня резкий выпад и рассмеялся мне в лицо.

Объективно? Он был выше. Старше. Вот только я профессионально занимался борьбой, а этот пижон гламурно полировал свои "банки" в модном спортзале. Разница была настолько очевидна, что мне даже стало превентивно жаль этого бедолагу. Но, как говорится, он так старательно у меня выпрашивал "сладкого". Как я мог ему отказать?

Никак.

Я просто молниеносно протянул руку, схватил за грудки этого смелого, но глупого мальчика. И смачно зарядил ему в нос.

Раз.

Два.

Три.

Где-то на периферии моего сознания я услышал визг Крапивиной. Ее яростные, пропитанные ненавистью крики о том, что я психопат, что мне лечиться надо. Что я больной урод. А я не спорил. Я бил. Снова. Снова. И снова. Ибо да, черт возьми, кажется, до меня наконец-то дошло, о чем она с таким пылом мне говорила.

Я действительно был болен.

Ею.

Что было дальше? Ну, я плохо помню. Меня совершенно точно от зубодробительной и перекрывающей все и вся ревности накрыл аффект. В голове запечатлелись лишь какие-то отдельные, грязно-кровавые картинки.

Вот Асхадов скрутил поперек тела Крапивину и держал ее так, чтобы она не вырвалась и не попала мне под горячую руку. Но девчонка лишь брыкалась и слала на всех нас тонны забористых проклятий.

Вот Бенедиктов с рычанием пытался меня оторвать от той фаршированной костями котлеты, в которую я превращал Дениса Воронова. Но я продолжал вколачивать свои кулаки в его чванливую рожу и твердить, что Марьяна — моя. И точка!

Вот меня наконец-то двое охранников ресторана скрутили и уложили мордой в асфальт, когда тупой мажор уже даже не сопротивлялся мне, только повизгивал, словно резаное порося, и хрипел больше его не бить.

А дальше…

Ну, был полицейский воронок. Была каталажка. И эпический скандал тоже был.

А потом приехал мой папаша. Взмыленный. Злой, как черт. Посмотрел на меня таким тотально уставшим взглядом и процедил на максимально недовольных интонациях:

— Я здесь, потому что об этом попросила твоя мать. А еще потому, что ты носишь мою фамилию! И я не хочу, чтобы ты и дальше гадил на честь нашей семьи. Но вот тебе мое слово — это будет в последний раз. Дальше я за тобой дерьмо подтирать не стану!

— Можешь и сейчас не стараться, — буркнул я и пожал плечами, отрешенно рассматривая разбитые в хлам костяшки пальцев.

— Сядешь? Ну, значит, туда тебе и дорога.

— Ок…

— Ты хоть понимаешь, куда катишься, Каха? — рявкнул отец.

— В ад? — усмехнулся я.

— Ты человеку нос сломал! Ты выбил ему четыре зуба! У него порвана…

— Да мне плевать, что там у него порвано! — гаркнул я, чувствуя, что я сам изнутри весь растерзан.

У меня за ребрами зияла огромная незаживающая рана. Она давно воспалилась и загноилась. И я не знал, как и чем ее лечить. Медицина была бессильна! Я лишь мог обреченно признать факт ее наличия. А там уж скрипеть зубами и терпеть.

Мне было физически плохо!

И можно было бы подвести незавидный итог этой трагической эпопеи, если бы после всей этой истории в моей жизни не наступила мертвая, но тишина…

Теперь даже самые отмороженные на голову персонажи обходили Марьяну по широкой дуге и за километр. До всех наконец-то и с предельной ясностью дошло простое правило: полезешь к Крапивиной — получишь по шарам. В буквальном смысле.

Да и она сама будто бы отыскала мозги на полке и вложила их в свою черепную коробку. И больше не дергала разъяренного тигра за усы. Да, она по-прежнему не обращала на меня никакого внимания, но угомонилась. Полностью погрузилась в учебу.

Куда погрузился я?

Хороший вопрос…

Но одно мне точно стало понятно: я себе врал. Все это время!

Теперь я не мог думать ни о ком, кроме Марьяны. Люди вокруг меня смазались в одну уродливую черно-серую кляксу. Все перестало иметь смысл: телки, клубы, спорт, учеба. Я все делала на автопилоте, бездумно и не получая совершенно никакого удовольствия. Никто и ничто не вызывало у меня даже десятой доли того дикого, болезненного, но опьяняюще-сладкого напряжения, которое я ощущал при одном только взгляде на нее.

Да, я сходил с ума от ревности.

Да, я готов был калечить людей за одно только намерение.

И да, мне было плевать, что я лишил Марьяну выбора.

Но я уже не мог вжать педаль тормоза в пол!

А когда последняя сессия второго курса была закрыта, я вдруг столкнулся с пугающей реальностью, что не увижу Крапивину целое лето до первого сентября. И меня вдруг прибило шокирующей и мучительной правдой.

Это больше не было игрой.

Марьяна давно перестала быть для меня просто "галочкой".

И я сам перешагнул ту красную линию, за которой меня поглотила черная, токсичная и всепожирающая одержимость, которая уже давным-давно переросла все границы и теперь планомерно трепала меня, разрывая на куски.

А еще нашептывала, что это только начало…

Потому что я ведь даже не догадывался, что это персональное чистилище, в которое меня так эпически засосало, продлится еще долгих полтора года, до середины четвертого курса.

Пока не закончится феерической задницей, в которую я полезу по собственной воле и с праздничным салютом…