Все призрак, суета,

Все дрянь и гадость.

Стакан и красота —

Вот жизни сладость.

– Да ведь он у меня единственный сын. Дочерей пять, а сын один!

Эта фраза произносилась при всяком удобном случае. Слышал ее постоянно и сам единственный и с самых малых лет, пользуясь своим привилегированным положением, эксплуатировал любовь матери.

Как умный мальчик, он скоро узнал, что такое деньги, и с восьми лет заходил в кондитерские покупать пирожки.

– Представьте себе, – восхищалась маменька, – один зашел и сумел купить. Самостоятельность вырабатывается.

Вместе с самостоятельностью быстро вырабатывались и другие качества. В десять лет он был уже большой практик и все, даже чувства, оценивал на деньги. Сегодня мать была добра как светлый новенький серебряный рубль, а вчера была зла как старый медный пятак. Но он любил деньги не ради их самих, а как средство для доставления себе удовольствий. Денег у него никогда не было ни копейки, несмотря на то что он бесцеремонно вытягивал их у матери, брал за оказываемые услуги и в долг без отдачи у сестер и выманивал у родственников и знакомых под разными предлогами.

Прочитав несколько книжек Густава Эмара и Майн Рида, он объявил, что больше читать таких глупых сказок не будет, и набросился на переводные бульварные романы. Любимой темой его разговоров стали проделки шантажистов и вообще героев легкой наживы.

Немалое воспитательное значение в его жизни играли увеселительные сады.

– Постоянное пребывание среди общества приучает к умению держать себя, к галантности, – объясняла мамаша, когда ей замечали, не часто ли он бывает в садах.

В четырнадцать лет он, уже взрослый, утверждает, что не только все знает, но и все испытал. Благодаря хорошим способностям он переходит из класса в класс, хотя по лености учится посредственно. Конечно, все разговоры сводятся к деньгам, а в шестом классе говорится уже о «кушах».

Он выходит из гимназии и пристраивается на службу в контору. Теперь любимой темой его разговоров были воспоминания о Юханцеве и других подобных героях.

– Вот это гениальный человек! – с пафосом рассуждает он за семейным обедом о том, как один обобрал другого на законном основании. – Сумел урвать куш и чист как хрусталь, как слеза! Докажи, что смошенничал!

В семью он вносит большой разлад. За его похождения и обманы сестры его не любили и постоянно доказывали матери, что он попадется в чем-нибудь гадком и в конце концов и их опозорит, и себя погубит. Мать сердилась, обвиняла дочерей в бессердечии и, обделяя дочерей, все свободные деньги отдавала сыну.

Денег, однако, ему никогда не хватало. Не говоря уже о том, что много стоила его одежда, так как ходил он всегда в самых модных смокингах и непременно в цилиндре, он тратил деньги на кутежи. Во всех загородных садах и городских увеселительных заведениях он был свой человек. Пришлось выдать кое-какие векселя, которые были уплачены мамашей. В это же время попал под суд и один из его гимназических товарищей. Временно он как будто присмирел.

– Послушай, советую тебе остепениться, – говорила ему старшая сестра. – Твой товарищ уже сидит в доме предварительного заключения.

– Э, он дурак! Стоило ли руки марать. Глупо попадать под суд из-за каких-нибудь двухсот рублей.

Дни шли, долги росли, и понятие о куше, который следовало бы урвать, мало-помалу стал сводиться с десятков тысяч просто на тысячи.

По поручению конторы ему не раз случалось получать по чеку рублей двести-триста, и он доставлял деньги в целости. Однажды ему дали чек на три тысячи рублей. Он сильно задумался.

– Собственно говоря, это не куш, но, пожалуй, и таких денег в руках не будет. Эх, надоела мне эта будничная жизнь! Не на это я рожден. Загуляю! Придумаю какие-нибудь особенные приключения. Ну а если и осудят, по крайней мере вырвусь отсюда. Куда-нибудь, лишь бы в новые места. Да, впрочем, наверное, оправдают. И контора не захочет доводить дело до суда. Что ей значат три тысячи. Пустяки! Мамахен принатужится, родственники помогут и отдадут деньги в контору, если там не захотят простить. Покутить на счет родственных сквалыжников! Это мне очень улыбается. Потом мне эти же родичи сами денег еще на дорогу дадут, чтобы убирался из Петербурга. Уеду! Россия широка, и дураков везде много… Одним словом, решено: цапну!

Расчеты его не совсем оправдались. Контора не простила и заявила полиции. У матери денег не было, родственники даже обрадовались этому случаю, и он попал под стражу.

Он сразу признал себя виновным в растрате трех тысяч и, скучая в одиночном заключении, написал нечто вроде дневника, описывая, как он прокучивал эти три тысячи.

Получив деньги, он зашел к товарищу, которому сказал, что у него есть куш. Решено было покутить дня два. Потом он задумал поехать в Вильну, куда недавно переехала хористка Соня, и поселиться у нее под чужим именем. Денег хватит на полгода, а там… А там опять что-нибудь подвернется.

Как хороший товарищ, он дал другу двадцать пять рублей, сам же купил себе в Апраксином рынке полную форму артиллерийского поручика: если станут искать, на военного не обратят внимания. К тому же и интересно быть военным. По дороге купили новые карманные часы и зашли в трактир. Выпили и закусили.

– Нет, положительно военным лучше угождают. Пойдем к Андрееву пить шоколад.

Там застали юнкера, который попросил разрешения сесть. Разрешил. Пошли опять в трактир, сыграли на биллиарде и пообедали. Наступил вечер, он расстался с товарищем. В голове от вина сильно шумело, и он пошел прогуляться по Невскому.

Бренча шпорами, он стал заглядывать под шляпки. Заметив одну роскошно одетую даму, он начал ее преследовать. Внезапно она остановилась, взяла его под руку и предложила поехать к ней. От неожиданности он немного струсил и попятился.

Дама сейчас же объяснила, что она на содержании у полковника, который временно уехал, и что она будет очень рада провести вместе вечер с таким хорошеньким офицером. Он растаял и поехал.

Проснувшись утром со страшной головной болью, он сначала ничего не мог сообразить. Потом опять стал на него нападать страх; он решил немедленно уехать из Петербурга и отправился на Конную площадь.

– На вокзалах будут следить сыщики и могут меня узнать, – размышлял он. – Поеду верхом! Теперь лето, прогуляться приятно, а потом и спорт. От Петербурга до Вильны верхом!

Барышник сразу заметил, что покупатель не знает толка в лошадях, и продал ему лошадь за двойную цену. Приобретается тут же седло, и он исчезает из Петербурга.

Несколько верст он едет галопом, наслаждаясь ездой, ни о чем не думая. Голова от не совсем еще испарившихся винных паров была как в тумане, да и думать было не о чем. Жил он всегда минутой, не заглядывая в будущее, и если и думал, так больше о том, как бы денег достать: теперь же деньги есть, по крайней мере на сравнительно продолжительное время, и он на свободе, может делать все, что ему угодно. Но откуда-то, вдруг, нечаянно, стала выползать скучная мысль: а что дальше будет? Он чуть не вслух крикнул: «Э, отдадимся течению. Поплывем туда, куда нас волна унесет!»

Он стал жалеть, зачем не приобрел лучше лодку с парусом. Уплыл бы он куда-нибудь подальше Вильны. Притом езда верхом не так приятна, если приходится ехать без конца. Он менял аллюры, ехал и шагом, и рысью, но остановиться отдохнуть боялся.

Когда он подъезжал к Гатчине, уже начинало темнеть. Он стал чувствовать томящее беспокойство и одиночество. Оглянувшись, он заметил, что за ним идет какой-то подозрительный человек. Он пустил лошадь рысью. Человек прибавил шагу. Он свернул немного с дороги в сторону. Тот тоже перешел дорогу.

«Грабитель! Бродяга!» – пронеслось в голове нашего храбреца. Он выхватил револьвер, выстрелил из него по направлению в грабителя и поскакал галопом. Грабитель отстал.

Вдруг из леса показались два новых грабителя. Он сделал несколько выстрелов по ним и безумно поскакал вперед.

Слава богу, наконец Гатчина! Остановившись у подъезда гостиницы, совершенно разбитый, он едва слез с лошади. Перекусив и выпив вина, он заснул безмятежным, богатырским сном.

Утром он отправился сначала гулять в парк. На одной из скамеек сидели две скучающие молоденькие девицы и притворялись, что читают. Он сел рядом с ними и заговорил; дачницы оказались очень милыми и разговорчивыми. Пройдя мимо ларька, он купил каждой по коробке конфет. Смеясь, стали есть конфеты. Удача опьяняла его. Он поглядывал на них с самодовольным видом и вдруг неожиданно предложил им пойти к нему в номер. Они мгновенно смолкли, затем так накинулись на него, что он думал, что бить будут, и, наконец, убежали.

Сконфуженный, он возвратился в гостиницу, закусил и поехал дальше.

Солнце безжалостно пекло, пыль лезла в глаза, жажда мучила немилосердно. Проезжая через деревню, он остановился около какого-то большого дома и попросил у стоявшей на крыльце крестьянки молока. Та улыбнулась и скрылась. Вместо нее вышла скромно и прилично одетая девушка и попросила его войти. Он с радостью согласился. Войдя в комнату, он сообразил, что попал в сельское училище. Там шел экзамен.

Оглянувшись, он с ужасом увидел сидевшего за столом полковника. Первой его мыслью было бежать. Но полковник милостиво улыбнулся и попросил его не конфузиться. Чего другого, но нахальства не занимать стать – он остался. Ему любезно предложили задать ученикам несколько вопросов. Заданные им вопросы были так удачны, что полковник пришел в восхищение.

После экзамена была закуска. Полковник стал расспрашивать его, куда он едет. Он стал врать, говорить, что едет к своей части, и, чувствуя, что сбивается, невольно покраснел. Полковник, предполагая, что он конфузится перед старшим, милостиво улыбался и сам ему подсказывал расположение частей войск. Как только полковник замолчал, он уехал.

Между тем наступил вечер.

В следующей деревне он остановился на ночевку в крестьянской избе, у какой-то вдовы. Утром, расспросив хозяйку и узнав, что полустанция железной дороги только в двенадцати верстах от деревни, он предложил хозяйке купить у него лошадь.

Она подозрительно взглянула на него и сказала, что пригласит соседей, так как сама не знает цены лошадям. Он согласился. Пришли крестьяне и стали осматривать лошадь. Вдруг подошел к нему один из крестьян и спросил, на каком основании он продает «казенную лошадь». Сначала он ответил, а потом крикнул, что это не его дело. Тогда крестьянин вынул значок, прикрепил его на груди и сказал, что он сельский староста.

«Офицер» струсил и ушел в избу, староста – за ним. В избе он благосклонно сказал старосте, что лошадь его собственная.

– Если она не казенная, так покажите нам документы, что собственная, – сказал староста.

Тогда он раскричался, как смеют оскорблять подозрениями офицера, и выгнал старосту вон из избы. Хозяйка объявила, что согласна купить лошадь за шестьдесят рублей, он согласился. Получив наличными двадцать пять рублей и расписку на остальные тридцать пять рублей, он попросил запрячь тележку и отвезти его на полустанцию; хозяйка заметила, что поезд придет еще не скоро и что он успеет еще закусить, но он потребовал запрячь лошадь немедленно.

«Скорее удрать от этих дикарей. Если требуют документы на лошадь, то и мои, пожалуй, потребуют, невежи!»

Нервно вскочил он в тележку и стал понукать возницу, его трясла лихорадка, и чувствовал себя он прескверно. Проехав версты две, он успокоился и, выругавшись вслух: «Дураки!», – стал оглядываться.

Вдруг он обомлел от ужаса: сзади его ехал тот же староста с двумя понятыми. Сначала он было крикнул: «Пошел!», но потом сообразил, что на полустанции есть жандармский унтер-офицер, и велел кучеру остановиться.

– Как ты смел следовать за мной по пятам! Как ты смеешь меня караулить! – накинулся он на старосту.

– Виноват, ваше благородие, простите, только очень сумнительно, то есть касательно казенной лошади. Как бы нам не отвечать!

– Хорошо! Вижу, с такими дураками трудно иметь дело. Поворачивай назад!

Возвратившись в деревню, он швырнул хозяйке двадцать пять рублей и расписку и стал седлать лошадь. Перед ним стояла уже густая толпа. Вскочив на лошадь, он взял в руки револьвер. При виде оружия толпа расступилась, и он ускакал галопом. Выехав за околицу, он оглянулся и увидел, что за ним скачут не только тот же неотвязчивый староста с понятыми, но и полицейский урядник верхом.

«Все пропало!» – вихрем пронеслось у него в голове, и он помчался марш-маршем.

Началась бешеная скачка. Лошадь была вся в мыле и храпела, в голове у него звенело, ноги немели, и во всем теле он чувствовал усталость. Он сознавал, что если остановится, то упадет с лошади, и все скакал вперед.

У преследователей лошади были выносливые, и они не отставали. Проскакав около двадцати верст, он сообразил, что по прямой дороге ему не уйти, и решил скрыться в лес. Свернув с дороги в поле, он направился прямо в чащу леса.

Стоявший в стороне на опушке леса крестьянин стал отчаянно махать ему руками и на что-то указывать, но он не обращал на него внимания и все летел… пока не влетел в болото. Лошадь увязла по самое брюхо и упала. Увязая в болоте, падая и поднимаясь, он чуть не на четвереньках добрался-таки до леса и увидел уже ожидавших его там полицейского урядника и старосту с понятыми. Он бессильно опустил голову.

– Сдавайтесь! – кричал полицейский урядник.

– Сдаюсь! – едва слышно отвечал он.

– Бросьте револьвер и шашку!

Револьвер и шашка послушно отброшены в сторону, и он арестован.