Самый рецидив детоубийц (женщин) уже убеждает в том, что они прирожденные преступницы с неотразимой наклонностью к проституции и что, следовательно, они должны быть регистрованы в официальные списки проституток.

В случае рецидива можно было бы, с целью устрашения, прибегать и к совершенно специальным наказаниям, заимствованным у наших предков, но без присущей им жестокости. Так, например, можно было бы обрезать этим женщинам волосы или заставлять носить какое-нибудь клеймящее их одеяние, лишив их в то же время драгоценностей и разных предметов роскоши, которыми, как известно, женщины так дорожат.

Ей было восемнадцать лет. Родители давно умерли – она и не помнит их. Жила она вдвоем со старухой-бабушкой. Обработать полосу нанимали работника. Бедность у них была страшная: едва-едва, при помощи добрых людей, хватало на пропитание, а о нарядах и думать было нечего.

Работница была она хорошая, молодая, здоровая, красивая и, несмотря на нужду, всегда веселая. Голос ее так и звенел в воздухе. Свобода у нее была полная. Хороводы, посиделки, темные вечера… Где глухой, плохо видевшей и к тому же обожавшей свою внучку и слепо доверявшей ей бабушке было усмотреть за ней!

Если бабушка ничего не замечала, давно уже все заметили в большой семье парня, которого она любила. Нищая не пара богатому. Родители быстро обработали дело, и не успела еще возлюбленная хорошенько узнать о грозящем ей горе, как парня женили.

Немало слез было пролито, не стало слышно ее звонкого голоса, лицо осунулось, глаза ввалились. Много тосковала она, но никому не жаловалась. А злые кумушки при встречах сообщали одна другой, что будто бы она, несмотря на тоску и печаль, не худеет, а полнеет.

Прошло несколько месяцев. Скрывавшаяся за последнее время девушка вновь появилась на улице. Ее слабость, болезненность и худоба невольно бросались в глаза. «Простудой была больна», – отвечала она на вопросы участливых соседок. Ей не поверили.

Кругом дома любопытная толпа. Внутри – понятые и полицейский урядник. На все вопросы урядника девушка, опустив глаза, едва слышно отвечает, что не рожала и что ребенка у нее не было.

Из толпы выделяется повитуха, берет девушку за руку и уводит за перегородку, где лежит при последнем издыхании старуха-бабушка.

Через несколько минут повитуха выталкивает девушку из-за перегородки, срывает с ее головы платок и торжественно провозглашает: «Родила!»

На неотвязчивый вопрос, где ребенок, она наконец глухо, бессвязно шепчет: «Там!» – и молча, опустив голову, идет за двери. Все двигаются за ней. По ее указанию, в углу сарая, под вязанкой дров, взрывают землю и вынимают труп ребенка.

В избе лежат два трупа: новорожденного и не пережившей позора старушки, а молодку ведут в становую квартиру под свист парней, ругань женщин и комья грязи, бросаемые мальчишками…

Никто не узнает пышавшей здоровьем деревенской красавицы в сидящей на скамье подсудимых бледной, больной женщине. С плачем рассказывает она о своем грустном романе и утверждает, что не помнит, родился ли ребенок мертвым или живым. Когда она, по ее словам, пришла в себя, ребенок был уже мертвым…

Эксперт-врач дает заключение, что ребенок родился живым, был способен к жизни и умер оттого, что был оставлен без всякой первоначальной помощи, без всякого ухода, был брошен на произвол судьбы. В то же время он допускает возможность, что сама родильница некоторое время могла находиться в бессознательном состоянии.

Присяжные признают ее виновной в сокрытии трупа мертворожденного ребенка, суд приговаривает к тюремному заключению на один месяц.

Прошли годы. В деревню она не показывалась и проживала в столице, занимаясь поденными работами и стиркой. Житье в подвалах и вечное пребывание в сырой и влажной атмосфере не могли благоприятно отразиться на ее здоровье. Измученная приступами кашля, она обратилась к доктору. Он нашел у нее чахотку и посоветовал отправиться в деревню.

Наступало лето, и она, рассчитывая на полевые работы, отправилась на родину. Вот и родная деревня, только небольшой лесок перейти. Догнал хмельной мужичок, разговорились, вместе пошли. Не могла она без отдыха долго идти, присела под тенью березы, сел и он. Она расспрашивает, он рассказывает обо всех деревенских новостях. Тот умер, тот женился, та вышла замуж. Вдруг он обнял ее… Стала кричать, сопротивляться… Могла ли она, больная, изнуренная женщина, справиться со здоровым подвыпившим мужиком!..

– Я на тебя жалобу подам!

– Попробуй! Кто тебе поверит? Ты ведь известная. Деревня помнит, как твоего ребенка нашли. Али забыла, как грязью кидали в тебя?

Замолчала и никому не сказала об обиде своей. Трудно было ей сено грести, жать было еще труднее, а тут еще, к ужасу своему, она стала замечать, что опять забеременела. Знакомы были ей все эти страшные признаки, и она скорей поспешила в столицу.

Едва доплелась и прямо в больницу слегла. Пролежала с неделю, выписалась и стала работать. По покорности и услужливости ее, оставили ее при больнице полы мыть и исполнять всякую черную работу; работала через силу, пока могла, до самых последних дней, а там опять из рабочей в больную превратилась.

Выжила и мать, выжил и ребенок. Встала. «Вот что, милая, – говорят ей, – пока ты была без ребенка, тебя могли оставить работать, а теперь нельзя, ребенок больных беспокоит. Или ребенка отдай куда на воспитание, или сама уходи с ним!»

Больная, изнуренная, с чахоточным румянцем на щеках и голодным ребенком на руках бредет она по улице. На какую работу она теперь способна? Да и кто же возьмет ее с ребенком? Попробовала сунуться к прежней знакомой, прачке.

– Отдай ребенка, тогда приходи.

Куда же и кому отдать? Отдала бы чухонкам, да денег вперед за месяц три рубля требуют. Больше бы не пришлось платить, больше месяца у них и не выжил бы, да ведь и трех-то рублей нет. В воспитательный дом – там требуют еще больше, двадцать пять рублей надо внести. Поступить туда самой кормилицей нельзя – молоко пропало.

С горя выпила на последние гроши и с бессмысленными глазами идет вперед, сама не зная куда. Думала посоветоваться с подругой, жившей на Охте, да не застала дома. Идет по набережной Невы, ветер пронизывает насквозь, кашель давит наболевшую грудь, голодный ребенок пищит…

– А, пропадай ты, окаянный! – внезапно вскрикивает она и бросает его в воду…

Труп ребенка вытащен, преступница поймана.

Разве возможно поверить объяснениям подсудимой, что она уронила ребенка нечаянно? Свидетели своими глазами видели, как она швырнула его в воду.

Ее злые лихорадочные глаза, ее широкий рот, синие губы, худое, злое лицо, сиплый голос, то обстоятельство, что задержана она была пьяная, наконец, ее прошлое – все говорит против нее. О снисхождении не может быть и речи!

Живого ребенка бросила в воду! Живого!.. Все возмущены, и она идет на каторгу…

Она преступница, она рецидивистка. Правильно ли будет, следуя совету Ломброзо, эту облысевшую женщину, которая в деревне носила вечно один ситцевый сарафан и в городе одно неизменное ситцевое же платье и все тот же байковый платок, правильно ли будет зарегистрировать ее в списки проституток и возможно ли применить к ней рекомендуемое Ломброзо наказание?..