Возвратная наследственность, или атавизм, – когда качества родителей передаются потомкам с промежуточными звеньями. Чаще всего этот закон наблюдается между дедом и внуком, бабкой и внучкой, причем посредствующее между ними звено бывает здорово.

Предок его, добрый казак, пользовался почетом среди товарищей и под старость был выбран войсковым писарем (начальником штаба). Жена казака отличалась необыкновенной набожностью, все свое время посвящала молитве и, когда стали подрастать ее сыновья, пожелала, чтобы они поступили в духовное звание. Не по душе пришлось это желание сыновьям, но отец во всем слушался жены, и просьбы детей оставить их казаками не повели ни к чему.

Старший сын, однако, не подчинился воле родителей и бежал в Турцию. Второй сделался священником, но прожил недолго и в припадке меланхолии покончил жизнь самоубийством, бросившись в колодезь. Третий пошел в монахи, потом перешел в белое духовенство, женился и оставил потомство. Это было очень давно, так давно, что теперь живут его праправнуки, один из которых и стал преступником.

Родители последнего были совершенно здоровы, старший же брат его под старость сошел с ума. В молодости старший брат имел сильное влияние на младшего и, находя в нем недюжинные способности, уговорил его выйти из шестого класса гимназии, чтобы сразу держать экзамен из полного гимназического курса. Младший брат из гимназии вышел, но вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, набросился на книги и стал поглощать их без всякой системы. Время между тем бежало, и мысль об аттестате зрелости пришлось оставить. С большим трудом удалось ему сдать экзамен на звание домашнего учителя.

Он поступил на службу в гимназию – воспитателем. Самолюбивый и щепетильный до крайности, он не мог ужиться с товарищами и вышел в отставку.

Явившись в Петербург, он стал искать уроков и пробовал жить литературным трудом. Нужда, отсутствие знакомых и поддержки довели его до мысли о бренности земного существования, и он, однажды гуляя в парке, пустил себе две пули в затылок. Густая растительность на голове и плохое оружие спасли ему жизнь. Оправившись от ран, он пошел к производившему дознание полицейскому чиновнику требовать возвращения револьвера. Вместо револьвера тот предложил ему давать уроки его дочери. Он согласился.

Мрачная решимость покончить с жизнью, красивое лицо, начитанность и оригинальный склад мыслей произвели сильное впечатление на шестнадцатилетнюю девушку: она безумно влюбилась в своего учителя. Он делал вид, что ничего не замечает, оставался, по-видимому, равнодушен; но однажды, гуляя с ней на кладбище и разговаривая о смерти, неожиданно сделал предложение. О ее согласии нечего было и спрашивать, согласился на брак и отец. При посредстве тестя зять был определен на службу, однако там не ужился, переменил место, затем был переведен в другой город, в третий…

С каждым днем он делался все раздражительнее, к окружающим относился с особенной мнительностью и подозрительностью и, чуждаясь общества, сам ни к кому не ходил и у себя никого не принимал. С сослуживцами не разговаривал и даже не подавал им руки. Относясь строго и серьезно к делу, он хотел непременно заставить и их смотреть на дело его глазами, а его не слушали.

Он начал осаждать начальство жалобами, сначала словесными, потом письменными, всюду открывая «неправду». Его стали еще больше недолюбливать и смотреть на него как на доносчика. В высшей степени чуткий по отношению к окружающим, он не мог не заметить перемены к себе. Обидчивость его росла, отношения на службе стали невозможными.

Однажды, выслушав замечание начальника, он потерял голову и нанес ему обиду действием. Тогда припомнились все его странности, вся его полная ненормальностей жизнь, и он попал на излечение в дом умалишенных. Врачи признали его действовавшим в состоянии болезненного аффекта в форме умоисступления.

Через некоторое время он был признан выздоровевшим окончательно и опять появился среди общества. На службу его не принимали, а у него было уже четверо детей. Он подал прошение министру о выдаче ему пособия для переезда с семьей в Америку, где он ожидал найти других людей, хотя «вообще, – писал он, – в борьбе современного человека за его идеальные стремления с современными же людьми нет спасательных реальных кругов и нет соломинок». Конечно, такие прошения не могли доставить ему куска хлеба.

Живя без дела, он стал писать дневник, в котором анализирует свое душевное состояние.

«Когда я чего-либо ожидаю или что-либо неясно мне, в чем-либо я сомневаюсь, всего меня наполняет какое-то внутреннее беспокойство, какое-то томление подавляет все мои чувства, мысли. Желания неясны, проявление воли сказывается в инстинктивном желании ничего не видеть, не слышать, уйти куда-нибудь подальше от людей и их обстановки. Это проявление воли, чисто пассивное, еще более усиливает тяжесть настроения, так как почти никогда не выполняется. Я назвал это неясно-унылым, меланхолическим настроением, которое повторяется со мной часто, и я не властен отогнать, сбросить его. В таком настроении я легко поддаюсь гневу. В нем как бы изливается мое настроение, которое после этого переходит в жалость и угнетенность».

Пока он был в больнице, умер его тесть. Теперь он старался доказать, что тесть умер неестественной смертью, был отравлен и его имущество расхищено. У него опять вспыхнула страсть к сутяжничеству, к писанию доносов; но это была последняя вспышка.

По настоянию жены он заявил, что отказывается от своих подозрений, и перестал писать. Он занялся поисками места, которого никак не мог найти. Семья терпела страшную нужду и кормилась на гроши, какие зарабатывала шитьем его жена. Ничего не делая и оставаясь целый день со своими думами, он стал перебирать и вспоминать всю свою жизнь и пришел к заключению, что жена, которая продолжала его любить, ему не пара, не может понять его возвышенных мыслей и чувств.

Он вспомнил, что был влюблен когда-то в другую, и написал ей письмо. Увидев на вокзале незнакомую ему девушку, он сразу влюбился в нее, стал писать стихи и рассказывать о ней своей жене. Он думал, что у жены «сердце забьется, и в один такт забьется», а та оставалась равнодушной и по-прежнему шила, не отрываясь от работы.

Он придумал заняться физическим трудом, пошел на фабрику и стал требовать, чтобы ему дали работу. Ему отказали – он ворвался в мастерскую и пробыл там до вечера. На другой день на работу не пошел.

Задумываться он стал все больше и больше. Обыкновенно он уходил с утра, бездельно бродил по городу, приходил домой к обеду, ел, не спрашивая, на какие деньги был приготовлен обед, и затем опять уходил бродить до позднего вечера. Жена замечала ненормальное состояние умственных способностей мужа, боялась его и при встрече с родными говорила, что он рано или поздно убьет ее. И все-таки она ни за что не хотела оставить мужа. В минуты вспышек его гнева, стоило ей сказать, что она засадит его в сумасшедший дом, он мгновенно стихал, хватал ее за руки и умолял не делать этого. Тем не менее он с каждым днем становился мрачнее и молчаливее, и надо было ждать катастрофы.

Наступила зима. Не имея средств перебраться в город, они продолжали жить на даче. Однажды он, рассердившись, стал бить жену, и на ее крик прибежал дворник. Услышав шаги, муж выбежал навстречу дворнику и стал уговаривать его успокоиться, уверяя, что больше никакого шума не будет, что жена больна такой болезнью, от которой она по временам кричит.

Через месяц после этого случая маленький сын дворника, услышав громкие крики, подошел к даче. У дверей стоял квартирант и сказал ему:

– Можете войти, я убил свою жену.

Мальчик побежал к отцу, отец бросился на дачу и встретился с уходившим квартирантом, который сказал ему на ходу, что идет заявить о совершенном им убийстве.

Жена его с пробитым черепом была найдена мертвою в сенях. Орудие преступления – утюг – валялся здесь же. Свидетелями преступления были одни лишь дети.

Послушаем бесхитростный рассказ старшей дочери Елены, девяти лет:

– Вечером папа пришел домой часов в одиннадцать, очень сердитый. Посердился, посердился и лег спать, а мама все шила. Утром встали в семь часов. Мама одевала мою младшую сестру, Валичку, трех лет, а я шила для ее куклы юбочку. Мне надо было примерить юбочку, и я взяла куклу у Валички. Она заплакала. Папа подумал, что Валичку мама обижает. Он очень любит Валичку. Папа выскочил из кухни и ударил маму поленом по руке. Мама немного поплакала и перестала. Тогда папа стал ссориться с мамой и говорить: «Ты хочешь меня засадить в сумасшедший дом!» Схватил железную лопаточку для углей и стал на маму замахиваться. Мама выскочила в кухню, отворила форточку и позвала дворника. Дворник не слыхал, а услыхал его сын, который мел в саду. Он такой ленивый, идет потихоньку, переваливаясь. А папа говорит маме: «Не надо этого делать, не надо этого делать!» Мама побежала в сени, а папа схватил утюг и побежал за ней. Вдруг я услышала страшный, страшный крик мамы: «Лё!.. Лё!..» – и потом что-то упало. Верно, мама хотела меня позвать – меня Лелей зовут, и не успела. Я побежала к маме, но не могла отворить дверей в сени. Через несколько минут папа вбежал в комнату. Он был такой добрый, не сердитый. Мама лежала на полу. Я хотела поднять маму за руку и не могла, очень тяжелая она была. У нее из головы не текла, а лилась кровь. Папа сказал: «Мама была хорошая. Я ее убил». Потом он втолкнул меня в комнату и запер сени на ключ. Он ничего не делал, ключ держал в руке, смотрел на потолок и стоял. Я стала царапать ему руки, чтобы он отдал мне ключ. Он бросил его на пол, я схватила ключ, сейчас же вывела поскорее всех детей во двор, а потом упала на землю и уснула. Проснулась я уже в дворницкой…

Убедившись в смерти жены, муж действительно пошел заявлять об убийстве. Придя в здание судебных установлений, куда по телефону было уже дано знать об убийстве, он не хотел сначала давать никаких объяснений. На все вопросы он отвечал, что допрашивающие его лица заинтересованы, причастны к его делу. После долгих убеждений рассказать об убийстве он внезапно стал говорить, говорить и говорить без конца. Говорил он около четырех с половиной часов, не переставая. На предложение написать свое показание, он сказал: «Нет! Писать я больше никогда уже не буду. Я погиб, жизнь моя погибла, и это случилось результатом того, что я прежде писал. Если бы я не писал, ничего не произошло бы!»

Находясь под стражей, он в течение суток стоял голый, не желая надеть казенного белья и одежды, и успокоился только тогда, когда опять нарядился в свое окровавленное платье. На вопросы о его звании отвечал, что он человек, который протестует против казней и насилия со стороны всюду проникающих его врагов.

«Жена умерла с наслаждением и была счастлива, что умирает от моей руки, – говорил он. – Это было не убийство, а то, чему нет названия… Роковое стечение обстоятельств, борьба за существование и подстрекательство жены окружающими… Я немного устал, но не утомился (это понятия разные), потому что еще способен к дальнейшей борьбе с окружающими меня везде врагами…»

В ненормальности его умственных способностей нельзя было сомневаться, и он был помещен в больницу для умалишенных, где ему и пришлось доживать свой век.