Есть существа, которые от детства

Мечты свои, надежды и желанья

Кидают на ветер. Ничтожный случай

Владеет их судьбой…

В них воли нет, одна пустая прихоть

Владеет их поступками.

– Вы видели оперетку «Цыганский барон»? В ней, между прочим, поется: «Кто нас венчал?» Это говорится обо мне, потому что венчал не кто другой, как я. На вашем лице читаю изумление, вы думаете, что перед вами ненормальный субъект или ловкий мошенник, желающий, с целью избежать наказания, представиться сумасшедшим, то есть, говоря языком ученых, симулянт. Ошибаетесь. Как видите, я молод, физически совершенно здоров и полон сил. Ну-с, и психически я тоже здоров. Одна только у меня ненормальность – я всегда весел и всегда шучу. Шутя и жизнь прожигаю. Поставил я ее ребром и толкнул сплеча. Она и покатилась куда попало и как попало: не по прямой дороге, а по рытвинам и ухабам, вкривь и вкось, по разным тропинкам. Куда она прикатится, не знаю. Меня это не интересует. Об одном стараюсь, чтобы в дороге всегда было весело. Если и в помойную яму попаду, и там шутить буду, пока не вылезу оттуда. Я никогда не унываю и бодрости духа не теряю. В тюрьму теперь попал, но я отсюда вылезу и опять вперед. Зазвенят андроны с колокольчиками. Ух как жарко будет! Вознагражу себя как следует за теперешнее невольное смирение, воздержание и пост. По существу я совсем не злой человек и не преступник. Только все-таки жизнь моя – оперетка. Сознаю я это, но измениться не могу. Такая уж натура у меня, широкая и безалаберная.

Так говорил двадцатичетырехлетний преступник, говорил искренне и правдиво. Действительно, все его похождения и проделки были крайне легкомысленны и в большинстве случаев были им совершаемы при особой обстановке.

С четвертого класса гимназии приступил он к познанию жизни. Он стал изучать музыку в оперетках и в трактирах, отличался хорошим розыгрышем в винте, играл на биллиарде и был польщен поднесением товарищами титула первого пьяницы в гимназии. Он с наслаждением погружался в водоворот разгульной жизни, по его мнению прекрасной и веселой, несущейся вихрем перед его глазами, существующей наяву и поэтому не могущей сравниться с жизнью мертвых греков и римлян, изучение которой стало ему надоедать. После того как он неизвестно зачем просидел два года в пятом классе, его уволили из гимназии.

Изгнание с позором временно протрезвило его. Он поступил в реальное училище и кончил курс благополучно.

Получив некоторое право называться гражданином, он не захотел больше учиться. Но прежде чем начать наслаждаться жизнью, необходимо было отбыть воинскую повинность. Это его не испугало, напротив, он был очень рад сделаться военным и в восторге надел мундир вольноопределяющегося одного из пехотных армейских полков.

Время, проведенное в полку, он всегда считал самым счастливым в своей жизни. Как человека, обладающего крепким физическим здоровьем, маршировка, гимнастика и всякого рода строевое ученье его не страшили и не были ему в тягость: никогда не покидающий его веселый и бодрый вид и бойкие неглупые ответы скоро обратили на него внимание начальства, его стали принимать в общество офицеров. Его полюбили все: солдаты – за простоту в обхождении с ними, товарищи – за дружелюбие, офицеры – за веселый нрав. На его месте другой воспользовался бы созданным им положением и начал бы создавать дальнейшую карьеру. Но он оставался всегда верным самому себе и продолжал жить только сегодняшним днем.

Главным его стремлением было поражать всех своей бесшабашностью и удальством. Возможно, что, если бы на его счастье настало военное время, он показал бы чудеса храбрости, сделался героем; но войны не было, и все его удальство проявлялось в пьянстве и скандалах.

Как снисходительно ни относилось к нему начальство, а все-таки, в конце концов, после многих внушений и дисциплинарных взысканий вынуждено было за разные атаки, набеги и штурмы на трактиры и победоносные сражения в увеселительных заведениях уволить его в запас армии.

– Злая ирония судьбы выбросила меня за борт полковой жизни, – заявил он отцу. – Прошу пристанища.

– Так как, кроме пристанища, ты попросишь у меня и денег, которых у меня нет, – ответил ему отец, – то я приму тебя только в том случае, если ты поступишь на какую-нибудь службу. Если образумишься и будешь служить – милости просим, если же желаешь бить баклуши – убирайся вон и не показывайся больше. Довольно уже я перенес из-за тебя. Помни хорошенько одно: с того дня, как самовольно перестанешь служить, я навсегда от тебя отрекаюсь.

Благодаря стараниям отца его приняли в одно из присутственных мест с жалованьем по шестнадцать рублей в месяц.

Чересчур резко отличалась канцелярская жизнь от военной. Переписывание непонятных предписаний и отношений напоминало ему мертвую жизнь римлян и греков, изучение которой он не в силах был одолеть в гимназии, ежедневное сидение за столом не соответствовало его кипучей натуре, его тянуло куда-то, ему хотелось деятельной и, главное, веселой жизни.

Служил он недолго, через два месяца бросил службу и в тот же день был вынужден оставить и квартиру отца. Поселившись в каком-то углу, он с утра до позднего вечера сидел в разных трактирах, где занимался писанием прошений, изредка появляясь в камерах мировых судей то в качестве адвоката, то благородного свидетеля.

Не блестяща была его адвокатская деятельность, и немного она принесла ему дохода: клиенты старались отделаться одним угощением, по преимуществу водкой. Постепенно он падал, опускался, как вдруг неожиданно лишился и последнего заработка: вышел приказ градоначальника, воспрещающий являться в трактир «со своими чернильницами».

В качестве адвоката ему приходилось иметь дело со многими темными личностями, от них не раз он слышал, что в самые трудные минуты жизни, когда буквально не бывало куска хлеба, они шли в монастыри. И вот через несколько дней он уже бодро шагает с котомкой за плечами по дороге из Петербурга. Придя в один из монастырей, он явился к настоятелю и со смирением заявил о своем желании поступить в послушники. Его приняли и, как грамотного и знающего законы, сразу возвели в должность монастырского письмоводителя.

Он скоро освоился с монастырской жизнью, которая после шумной, разгульной трактирной жизни не могла не произвести на него известного впечатления, аккуратно ходил в церковь и, обладая хорошей памятью, быстро изучил весь порядок церковной службы. Тем не менее быть все время скромным и тихим не соответствовало его привычкам, и будничная сельская жизнь стала ему надоедать; в виде развлечения он стал рассказывать монахам о своих подвигах из боевой солдатской жизни, промачивая при этом пересыхавшее горло.

Привычка пить возобновилась с прежней силой. Слух об устраиваемых им в своей келии оргиях не мог не дойти до настоятеля, и он был разжалован из письмоводителей в повара, но новое звание и сопряженные с ним занятия показались ему несимпатичными, и он перешел в другой монастырь.

Здесь он сделался певчим. Медленное, размеренное и торжественное пение не укладывалось, однако, в его голове, у него невольно прорывались веселые мотивы. Ему было объявлено, что к пению он «не способен». Он перекочевал в третий монастырь.

Во время этих странствований он узнал, что в Москве открывается миссионерская школа. Он сразу ожил духом. Вот куда надо поступить, недаром же всегда душа его бессознательно рвалась куда-то вдаль, на простор. Туда, в Китай, в Абиссинию, в неведомые страны!

В одежде послушника он уже в школе. Его узнать нельзя: глаза блестят, энергией дышит лицо. Никогда он так много не работал. Но, подготовляясь к принятию монашеского сана, он стал думать, что необходимо как следует попрощаться со светской жизнью. Временно заглушенная страсть к водке и разгульной жизни стала пересиливать и отодвигать на задний план все стремления и обширные замыслы о будущем…

В самом непродолжительном времени он очутился за дверями школы «за курение табаку, пьянство и провод в келию гостей женского пола».

Монашеское платье, с которым он уже больше не расставался, дало ему возможность собрать от доброхотных дателей известную сумму, вполне достаточную для проезда в Петербург, куда он решил возвратиться.

На следующий день он уже сидел в вагоне третьего класса. Разговорившись дорогой с пассажирами, он узнает, что в селе близ одной станции недавно умер священник, на место которого новый только что приехал. Он тотчас же остановился на этой станции, явился к священнику, назвал себя иеромонахом, близко знавшим покойного, на могиле которого приехал отслужить панихиду. Радушный хозяин угостил его, он напился до бесчувствия, на следующий день опохмелился и, забыв о панихиде, уехал в Петербург, случайно захватив вместо своей старой шапки новую шапку хозяина.

По приезде в Петербург он пришел в квартиру родителей и попросил прислугу доложить, что явился «инок из некоей обители». Прислуга узнала его, объяснила, кто был этот инок, и его не приняли. В отместку за это он всем знакомым и сослуживцам отца послал письменное приглашение от имени последнего пожаловать на вечер в определенный день.

При встречах с бывшими знакомыми он называл себя иеромонахом и говорил, что приехал искать место священника или диакона. Он так часто повторял это, что свыкся с этой мыслью и начал ходить справляться по домовым церквам, не открылась ли где вакансия диакона.

Между тем наступила Страстная неделя. Придя в церковь одного монастырского подворья, он, заявив о своем звании иеромонаха, сначала скромно стоял на клиросе и пел, но потом на предложение одного монаха помочь ему принял участие в миропомазании молящихся. Смутно, далеко где-то шевелилось у него сознание, что он поступает нехорошо, но он убеждал себя, что не может поступить иначе, не может сознаться, что иеромонах он ненастоящий. В Великую субботу он принимал уже участие в служении заутрени, утром в воскресенье, встав раньше монаха, в келии которого все это время ночевал, он захватил необходимые для службы церковные вещи и, пригласив с собой от имени монаха служку, отправился славить по частным домам, разъезжая на лихаче, нанятом на целый день. Получая в каждом доме, где только его принимали, известную плату, он, кроме того, разговлялся. От угощения отказываться он не любил, везде добросовестно пил, к вечеру выручил тридцать восемь рублей и был совершенно пьян.

Отпустив служку с вещами домой, он вспомнил, что, по слышанным им от кого-то рассказам, у игуменьи женского монастыря существует будто бы хороший портвейн. Приехав в монастырь, он попросил доложить о нем и в ожидании приема стал приставать к монахиням с требованием похристосоваться с ним; через несколько минут ему было объявлено, что, если он не уйдет немедленно из монастыря, будет призвана полиция. Он поспешил укатить на своем рысаке.

Подъезжая к Невскому проспекту, он обратил внимание на шедших по панели нескольких женщин. Остановив рысака, он, шатаясь, направился к ним, те бросились от него врассыпную. Догоняя одну из них, он наткнулся на солдата того полка, где служил, и, забыв совершенно, что в данное время он считается иеромонахом, он стал распекать рядового, как осмелился тот не отдать чести ему, унтер-офицеру.

Прохожие остановились, издали показался городовой. Он заметил это, опомнился и укатил. Эту ночь он провел в номере меблированных комнат.

На следующий день он закусил сначала в паштетной, где, неизвестно для чего и для кого, заказал обед на шесть человек, затем заехал за одним знакомым, с которым отправился слегка промочить глотку в трактир. Оттуда они перекочевали в винную лавку. Попивая вино, он расхваливал его и велел уложить в корзину несколько бутылок, денег за вино не дал, а подписал лишь счет, обозначив адрес несуществующей квартиры. Распростившись со знакомым, он, сильно нагруженный, отправился на Финляндский вокзал и, забыв на лихаче корзину с вином, укатил в одно из селений, в котором, по слухам, открылась вакансия священника.

Попав в селе на пирушку к церковному старосте, он быстро напился до самозабвения. Впоследствии, вспоминая об этой поездке, он мог только припомнить, что был в каком-то селе, пил и называл себя «архимандритом без монастыря». Что он там еще делал, как и у кого провел время и каким образом опять на другой день очутился в Петербурге, он не мог дать себе ясного отчета.

Познакомившись с одной девицей и, конечно, достаточно опохмелившись, он накупил чаю, сахару и табаку и отправился вместе с ней в один из лазаретов угощать больных солдат. Разъезжал он уже на другом лихаче, так как первого, которому был должен за езду за все это время, тщательно избегал. Второму извозчику он тоже ничего не уплатил, скрывшись от него через проходной двор.

Хотя он и уклонялся таким образом от платы денег, но тем не менее тратить приходилось, и денег оставалось у него уже очень мало. У него мелькнула мысль прокатиться опять в Москву. Проехав несколько станций по направлению к Москве, он стал скучать. Подъезжая к большому селу, он увидел издали церковь. Этого было для него достаточно. Он вышел из вагона, отправился к священнику и в тот же день сделал визиты нескольким богатым купцам.

Веселый миссионер всем понравился, и он зажил на славу. Переходя от одного купца к другому, он каждый день добросовестно был совершенно пьян к вечеру. Узнав, что в селе есть старообрядцы, он заявил, что будет вести с ними беседу. Беседовать он собирался в течение двух недель и никак не мог привести своего намерения в исполнение, так как не мог ни разу протрезвиться.

Между тем об этой затее дошло до сведения епархиального начальства, которое вытребовало его для объяснений в губернский город. Он смело явился туда, получил выговор и был отпущен «за недостаточностью улик». Из этого города он отправился-таки в Москву, но там его уже ждали. По требованию петербургской полиции он был задержан, арестован и доставлен в Петербург.

Ввиду заключения экспертов, нашедших у него «некоторые дефекты психического сложения дегенеративного типа», судом было признано, что действия его, под влиянием алкоголя, не могли быть совершены в нормальном психическом состоянии, и поэтому он был освобожден от всякого уголовного наказания, но был выслан из Петербурга по распоряжению административной власти.