МИЛЕНА и Федор шли по набережной и прислушивались к плеску воды. Пруд лежал справа от них, темный, непонятный. Только желтые дорожки редких фонарей трепетали на воде. И на противоположном берегу сияли далекие огни Сортировки.

Папа не захотел отпускать Милену без ужина, который он спас, так что пришлось Федору подняться и поесть вместе с ними. Было облачно, сумерки опустились раньше обычного. И когда Милена и Федор наконец оказались на улице, совсем стемнело. Песчаная дорожка под ногами едва виднелась, Милена оступилась, Федор поддержал ее. Хотел взять за руку, но она сунула свою в карман.

– Ты чего?

– Ничего. Я слышала, что Анжела не хочет выпускать перформанс.

– Так ты приходила? А чего не зашла? Если бы она только увидела маски!

– Маски, маски, – пробормотала Милена.

После разговора с мамой она уже и не понимала, почему так разозлилась на Федора. Теперь собственное бегство казалось ей глупостью, ребячеством, но не признаваться же, что она потеряла голову от обиды.

– Испугалась, что Анжеле не понравится?

– Кто? – Милена потеряла нить рассуждения.

– Да маски же. Что с тобой?

Милена вздохнула.

– Я расстроилась, что ты не защищал перформанс! – быстро проговорила она.

– А что я, по-твоему, делал? – опешил Федор. – Ой, Мила, иногда я не понимаю тебя. Вот пришла бы и защищала как надо! Кто тут помощник режиссера?

– Прости! Мне все время кажется, что я лишняя в театре.

– Скажешь тоже!

Они дошли до конца набережной и, не сговариваясь, шагнули на бетонную плиту волнореза. Федор молчал, только дышал неестественно глубоко, будто пытался успокоиться. Милена чуть не плакала. Ей казалось, будто он ускользает от нее. Что-то неправильное, нехорошее происходило с ними. Федор подошел к краю волнореза. Еще один шаг, и рухнет в воду. Она схватила его за руку. Ладонь Федора оказалась холодной, просто ледяной.

– Кажется, вместо руки ты сегодня прихватил замороженную рыбу. – Милена поняла, что она, как и мама, хочет, чтобы любимый всегда смеялся.

– А вместо головы – тыкву, – глухо ответил Федор.

– До Хеллоуина далеко.

– Угу, что-то я сегодня плохо соображаю.

– Зачем ты сказал, что не понимаешь меня? От злости? Или правда не понимаешь?

Федор ответил не сразу. Подул ветер, и в свете фонаря водяная рябь превратилась в диковинный ковер.

– Анжела тоже какая-то странная, – наконец заговорил Федор. – Семь пятниц на неделе. То требует, чтобы мы быстрее доделали перформанс. То хочет все до лета отложить. Даже детский спектакль, который с осени репетируем. Хаос какой-то.

– А она не всегда такая? Перед премьерой?

– Вообще на нее не похоже! Всегда все четко было. Но фестиваль мы впервые проводим. Может, волнуется.

– А тут еще я со своими закидонами.

– Да уж, без закидонов было бы проще. – Федор притянул ее к себе и уткнулся носом в макушку. – Смотри, уже бабочки появились. Совсем лето.

Он показал на мотыльков, которые вились вокруг фонаря, а потом обнял Милену за плечи. Она прислонилась спиной к его груди, и все сомнения и тревоги последних часов – и последних недель! – растаяли от этого объятия, как сливочное масло под летним солнцем.

Они стояли на самом краю волнореза и вглядывались в огни города на другом берегу.

– Любить – значит смотреть в одном направлении, – сказала Милена. – У кого-то статус ВК видела.

– Хороший статус. – Федор легонько качнул ее из стороны в сторону. – Джон Фаулз оценил бы!

– Это цитата?

– Ага.

– Погоди, Фаулз – это же тот, у кого «Коллекционер»? Про маньяка и девушку в бункере.

– Остается надеяться, что фраза из другой книги.

Милена рассмеялась, а Федор сказал:

– Знаешь, это все-таки не главное.

– А что тогда?

– Честность, наверное. Смотри не смотри в одну сторону, а стоит соврать один раз, и пиши пропало.

– Ты прямо со знанием дела говоришь! Вот не поверю, что ты кому-то врал!

– Я нет, – серьезно ответил Федор, и Милене стало неловко за шуточный тон. – Но мне однажды соврали. – Федор помолчал. – И на этом все закончилось.

Снова поднялся ветер, Милене стало зябко.

– Это… Это ты с Вероничкой встречался? – затаив дыхание, спросила она.

– Почему с Вероничкой? – фыркнул Федор. – С другой девчонкой. Ее уже нет в театре.

Милена попыталась вспомнить, кто перестал ходить в студию. Память выдавала только лица девочек из младшей группы. Ах да, была еще Лиза, с шикарным маникюром и заразительным смехом. Неужели она?

– Это год назад было. Ее звали Майя.

– Майя.

Солнечное сплетение сдавило. Вот ведь как. У Федора была подружка, и звали ее Майя. Фонарь над их головами мигнул и с тихим треском погас, и там, где только что колыхался уютный желтый ковер, оказалась черная темнота, в которой могло таиться все, что угодно. Поспешно, пока холод не проник в живот, Милена повернулась к Федору.

– Пойдем! – попросила она.

– Пойдем.

– Странно, – сказала она, сворачивая с набережной в переулок, ведущий к дому. – На Острове было еще темней, но там я не боялась. А тут вдруг…

– Остров на то и Остров.

– А представляешь, – сказала она, – если бы я не поехала тогда!

– Тогда мне не посчастливилось бы в десять вечера таскаться по берегу Верх-Исетского пруда, – с драматической интонацией сообщил Федор.

– Эй! – Милена толкнула его в бок. – А можно что-то более романтичное?

– В духе Фаулза?

– Лучше в духе Федора.

– Если бы ты не поехала на Остров, я нашел бы тебя здесь, кудрулька!

– Так-то лучше, – удовлетворенно кивнула Милена.

Они вошли во двор, где им предстояло попрощаться. На рюкзаках сверкнули фликеры с Муми-троллем и Снорочкой.

– Жду не дождусь новой лаборатории! – сказала она. – Интересно, как там сейчас, на Острове?

– Угу. А я жду, когда мы наконец устроим прогон перформанса! Я показал Анжеле фотки с репетиций. Она согласилась, между прочим! Отправишь в чат напоминалку?

– Что ж ты мне раньше не сказал, что помреж – это девочка на побегушках?

– Ха, а ты бы тогда согласилась?

Милена усмехнулась. Как будто у нее был выбор!