В ВОСКРЕСНЫЙ вечер в конце апреля Милена поднималась по ступенькам дворца. Картонная коробка оказалась такой большой, что она с трудом видела, куда ступает, и пару раз чуть не сверзилась с лестницы. Из коробки выглядывала маска, которую она доделала утром. Милене редко нравилось то, что получалось, но эта маска удалась: лаконичная, без всяких украшений, но очень нежная. У двери каморки она остановилась и обхватила коробку левой рукой, чтобы освободить правую. Коробка качнулась, грозя вывалить драгоценное содержимое. Она осторожно поставила ее на пол и потянула за ручку. Дверь поддалась не сразу, ее будто держали изнутри, а когда Милене все-таки удалось открыть ее, в образовавшуюся щель устремился поток воздуха. Вслед за свистом ветра раздались голоса.

– Ты же знаешь, мы не успеваем, – сердито говорила Анжела.

– Да нормальный полет, Анжел, – тихо отвечал Федор.

– Черт, Федя, сам знаешь, мы до своего уровня не дотягиваем! Ты мне тут нужен, на репетициях «Твоей подруги», а ты весь в этом перформансе!

Что ж так холодно сегодня?

– Ну и что ты предлагаешь? Бросить перформанс? Не доделывать?

– Почему сразу бросить? – прищелкнула языком Анжела. – Отложить на конец сезона. Девочки смогут все силы отдать «Подруге». А Ренат с Егором в детском заняты.

– У нас почти все готово. Правда! – Федор заговорил быстрее и громче. – Вот посмотришь, какие у нас маски!

– Вы даже не репетировали на площадке! Максимум два прогона успеете.

– Ну и достаточно! Пусть будет эскизно.

– Эскизная у нас «Подруга».

– Ты сама хотела перформансом открывать фест!

– Перехотела! Федь, лучше сделать хорошо что-то одно, чем недоделать десять!

– Мила целыми днями занимается костюмами!

– И из-за этого я должна рисковать репутацией студии.

Федор что-то ответил, но слов было не разобрать. Анжела фыркнула. За дверью повисла тишина. Милена ощутила, как устала рука: все это время ветер рвался наружу, а она сдерживала его, чтобы дверь не распахнулась полностью. А теперь нужно было сделать последнее усилие – закрыть ее. Внезапно голос Анжелы приблизился:

– Где вообще твоя Мила? Сквозняк еще какой-то.

Милена отпустила ручку, подхватила коробку и бросилась вниз. Выйдя из дворца, она огляделась: где тут мусорка? Больше всего ей хотелось избавиться от масок, уткнуться головой в подушку и реветь весь вечер. Но нет, уничтожать работу нескольких недель она не будет! Она закончит маски. Сама выпустит перформанс! Пусть он не нужен никому, даже Федору!

Завибрировал телефон. Она решительно направилась к пешеходному переходу. С каждым шагом злость, клокотавшая внутри, становилась все более едкой, кипучей. Милена сама не понимала, почему злится. Ведь Федор защищал перформанс, во всяком случае пытался. Но ни слова о том, что он важен ему. Только рассуждения о проекте, который придется доделать, раз уж впряглись.

Дома Милена пихнула коробку вглубь прихожей и протопала в свою комнату. У стола, заваленного обрезками белой бумаги, стоял Андрюша с канцелярским ножом в руке.

– Ты что тут делаешь, паршивец? – не помня себя от ярости, Милена подскочила к нему и выхватила из рук нож.

Андрюша заморгал большими серыми глазами и скривился, будто готов был зареветь. Где-то внутри Милена испугалась своих слов, но по инерции, распаляясь все больше и больше, прокричала:

– Сколько раз говорить: не трогай мои вещи! Не трогай! Мои! Вещи!

Андрюша вдруг повернулся к столу, схватил тонкий лист с серебряными звездами и разорвал пополам.

– Ты сдурел, что ли?! – взвизгнула Милена и схватила братишку за руки. – Не смей!

– Сама не смей! – И Андрюша, растратив последние силы, заревел.

– Вы чего разорались? – В дверях показалась мама, и Андрюша, вырвавшись из хватки сестры, устремился к ней.

– Да не испортит он твои маски. – Мама подхватила Андрюшу на руки.

– Уже испортил! Вот, посмотри! – Милена подскочила к ней с двумя половинками листа. – Я целый час рисовала!

– Ты бы еще по всей квартире разложила рисунки! Конечно, ему интересно!

– Еще я виновата?! Ничего ему не интересно. Он со злости!

Мама погладила Андрюшу по голове:

– Ты сейчас ведешь себя… будто тебе десять.

– Значит, мне десять, – злобно прошипела Милена и пошла к столу.

В горле клокотали слезы. Она сгребла все бумажки в кучу. А потом повернулась к маме и почти выкрикнула:

– Он с резаком играл!

Мама изменилась в лице:

– Так не раскидывай резаки где попало!

– Да ну вас!

Милена бросила бумажки и легла на кровать, отвернувшись к стене. По правде сказать, она не помнила, где оставила канцелярский нож. Так торопилась показать маски Анжеле, что не успела навести порядок. Наверное, оба резака, клей «Момент» и мелкий бисер так и остались лежать среди бумаг. Хорошо, что Андрюша не успел порезаться.

Мама выговаривала Андрюше, что нельзя брать вещи со стола Милы, особенно острые. Кажется, она по-прежнему держала его на руках, хотя недавно жаловалась, что у нее спина отваливается. Андрюша засопел-завертелся, и наконец Милена услышала быстрый топот в коридоре. Мама подсела к Милене:

– Испугалась?

Милена мотнула головой.

– Прости, что я наехала. Ты чего так быстро вернулась? Понравились Анжеле маски?

И хотя Милена вовсе не собиралась рассказывать о подслушанном разговоре, слова полились сами собой. И она, отвернувшись к стене, рассказала, что Анжела не хочет выпускать перформанс на фестиваль и просит Федора переключиться на другие дела, а Федор сам, похоже, не рад, что нужно возиться с ним.

– Тебя это огорчило, да?

– Если бы он возмутился! Сказал: мы доделаем, и точка! А он мямлил что-то вроде: мы уже много сил на него потратили, глупо сейчас бросать, пыр-фыр-быр…

– Мил, это не значит, что ему не дорог перформанс. Просто он говорит языком, понятным Анжеле.

– Пыр-фыр-быр? – спросила она, разворачиваясь к маме.

– Пыр-пыр, бабыр! – улыбнулась мама. – А остальные как? Хотят играть?

– Вроде да. Но у всех еще какие-то роли.

– Хочешь, я с Анжелой поговорю?

– Вот еще! – Милена подавила желание спрятать голову под подушку. – Мне кажется, она отменяет все, потому что я неумеха.

– Тогда, может, и правда отложить перформанс? Доделать потом без спешки.

– Умеешь ты поддержать!

– Прости-прости! Анжела ведь опытный режиссер. Ей виднее.

– Ужасно опытный! – пробурчала Милена. – Твоя Анжела ни одной репетиции не видела!

– Зашивается, наверное.

– Вот взяла бы и расшилась!

– Ты, между прочим, тоже, – осторожно сказала мама.

– Что «тоже»?

– Тоже зашиваешься. По химии две двойки. И Инна Юрьевна написала. Спрашивает, все ли в порядке. Пришлось объяснять, что у тебя маски.

– Пройдет фестиваль – я нагоню. Честно!

– Она хотела твою работу на конкурс взять.

Милена вздохнула. Попасть на конкурс архитектурной школы было вообще не просто. Из класса брали одну-две работы. Может, удастся поднажать?

– По-моему, ты много на себя берешь, Мил, – помолчав, сказала мама. – Школа, рисование, этот твой перформанс, фестиваль! Ты раньше не забывала прибрать канцелярский нож.

– Опять этот нож! Только про Андрюшу и думаешь!

– Тебе, наверное, тоже приятней иметь дело с целыми пальцами.

– Мам!

Из коридора донеслось Андрюшино гудение.

– На посадку пошел, – сказала мама.

– Ты не понимаешь просто! Если бы не перформанс, мне нечего было бы делать в театре! Я не актриса!

– Ну и прекрасно!

– Ничего не прекрасно! И Федор, и все мои друзья в студии! Кому я буду интересна, если не буду играть?

– Вообще-то, и с Тасей, и с Федором вы подружились, когда ты вовсе не собиралась становиться актрисой.

Милена закатила глаза.

– Никуда они не денутся, если ты немного сбавишь обороты.

– Откуда ты знаешь?!

Мама пожала плечами и накрутила на палец одну из кудряшек Милены, как делала, когда та была маленькой. Милена хотела было дернуть головой, но ей вдруг сделалось так спокойно. И правда, ну его, этот перформанс! Как она, оказывается, устала. Устала собирать ребят, следить, чтобы все пришли вовремя, устала переживать, поймут ли зрители главную мысль. Устала прыгать выше головы, чтобы доказать Федору, Анжеле и остальным, что она молодец.

– Раз ты дома, поужинаем вместе. – Мама поднялась с кровати и вдруг побежала к двери. – Дорогой, выключи запеканку! Сгорит! – крикнула она на ходу.

Но едва семья собралась за столом, раздался писк домофона.

– Я тебе звонил-звонил, – сказал Федор. – Куда ты пропала?