Он попрощался с Томагой и пошёл назад, потрясённый всем услышанным.

Синглтон покинул его, обещав к вечеру приехать на корабль. Дюмон-Дюрвиль сам повёл свой отряд на берег, сопровождаемый большой толпой.

На берегу матросы, которых он оставил сторожить шлюпки, донесли ему, что в его отсутствие островитяне вели себя беспокойно и угрожающе. Капитан приказал немедленно спустить обе шлюпки на воду и ехать. Но тут оказалось, что одна из шлюпок, меньшая, рассохлась и течёт. Её необходимо было законопатить.

Дюмон-Дюрвиль сел в большую шлюпку, а маленькую оставил матросам для починки.

– Когда почините, вернитесь на корабль, – сказал он и уехал.

Подъезжая к кораблю, он заметил на берегу суматоху.

Матросы, чинившие шлюпку, подверглись нападению толпы вооружённых ружьями островитян. Они связали моряков канатами и утащили в лес.

– Хорошо же! – вскричал Дюмон-Дюрвиль. – За это предательство мне ответят ваши вожди! – И поднялся на палубу.

К нему подошёл старший лейтенант, бледный и взволнованный.

– Капитан, – доложил он, отдавая честь, – вождь Тагофа сбежал.

– Как! – вскричал Дюмон-Дюрвиль. – Ведь я приказал сторожить их!

– Мы сторожили у дверей каюты, – ответил лейтенант, – но он, очевидно, выпрыгнул в окно и уплыл.

Тут только Дюмон-Дюрвиль понял, какой он сделал промах. Он забыл, что всякий полинезиец с лёгкостью может проплыть полторы мили, отделяющие корабль от берега.

– А Палу?

– Палу тоже хотел выпрыгнуть в окно, но он слишком толст. Он застрял в окне, словно пробка, и ни взад ни вперёд. Нам пришлось рубить топором раму, чтобы втащить его в каюту. Я приказал надеть на него кандалы и бросить в карцер.

На берегу все были в смятении. Островитяне толпились вокруг своей единственной пушки. В подзорную трубу Дюмон-Дюрвиль увидел, что за пушкой стоят Тагофа и Синглтон. Синглтон вкатил в пушку снаряд и зажёг фитиль. Грянул выстрел. Ядро пролетело между мачтами корабля.

– Изменник! – прошептал Дюмон-Дюрвиль. И крикнул: – К пушкам!

Двадцать пушек правого борта выстрелили разом. Грохот был такой, что казалось, будто небеса раскололись пополам. Пушка, из которой стрелял Синглтон, была сбита с лафета и лежала в кустах.

Тогда на берегу появились парламентёры, махавшие над головами зелёными ветвями. Это был знак мира. Дюмон-Дюрвиль разрешил им подъехать к кораблю.

– Смилуйся над нами, властелин кораблей, – сказали они. – Мы возвратим тебе всех твоих младших братьев.

Через полчаса все матросы, целые и невредимые, были на корабле.

Дюмон-Дюрвиль отпустил чуть не умершего от страха толстяка Палу, поднял якоря и вышел в море.

На островах Дружбы, которые давно уже благодаря всё чаще посещавшим их европейцам превратились в острова Вражды и Ненависти, ему нечего было больше делать.