В этой главе в основном рассказывается о Рахмане — отце Шагельдыева и выясняется причина вызова санитарного самолета. Из города прилетает известный хирург. В главе даются другие, менее значительные сведения.

Рахман пошел учиться в том возрасте, в каком его старший сын уже заканчивал десятилетку. Но то было иное время. Молодая советская власть только начала свое победное шествие по республике. Она и открыла двери школ беднякам, к числу которых относился Рахман — сын бедного дайханина. И дед, и прадед, и еще добрый десяток предков Рахмана были чабанами. Но чужие отары, которые тучнели и множились заботами чабанов, приносили достаток только своим владельцам. Потому-то отец Рахмана решил заняться дайханством, не стал чабаном.

Но куда убежишь от нужды пешком, если она за тобой на коне гонится! Не вырыл себе счастья отец Рахмана в сухой, каменистой земле, которую он упорно долбил кетменем с утра до ночи, обильно поливая ее горьким потом, — воды беднякам не хватало, водой владели баи.

Когда началась борьба за новую жизнь, дайханин бросил кетмень, обнял на прощанье жену и сына, крепко подпоясал свой старенький халат и взял в руки винтовку…

Где-то в бескрайних просторах пустыни шершавый язык ветра зализал небольшой холмик. Много таких холмиков бесследно растворилось в песках. Много конских черепов выбелило палящее солнце на дорогах борьбы человека за право быть человеком.

Рахман мог бы пойти в институт, как постудили некоторые из его сверстников. Но его манила пустыня. Может быть потому, что где-то в ней сложил свою голову отец, сражаясь с черными бандитами Джунаид-хана. А, может, просто звал голос предков, вдоль и поперек истоптавших вечные пески своими чокоями[1].

Чабана, к которому попал подпаском Рахман, звали Берды Аллаяр. Высокий, смуглый, как индиец, он ходил, опустив голову, словно решал важные государственные вопросы. Он был крайне неразговорчив. На первых порах это несколько угнетало Рахмана, хотя он и сам не любил излишней болтливости. Но когда в пустыне остаются двое, молчание тяготит, словно лишний груз, взятый нерасчетливым путником.

Однако ко всему привыкает человек. Привык и Рахман к безмолвию пустыни.

Сначала его радовало, когда вблизи отары появлялись волки. Он заряжал двухстволку жаканами, брал с собой собак и отправлялся выслеживать серых разбойников. Потом он научился ценить спокойное очарование безбрежных песков. И мечтать научился. Самой большой его мечтой, еще не оформившейся в деталях, стало желание увидеть в пустыне новый большой город. Он рисовал в своем воображении ровные ряды домов, шумящие деревья, почти реально слышал рокот волн большой реки. Он прекрасно понимал, что его мечты — чистейшая сказка. И в то же время никак не хотел согласиться с тем, что это — невозможно. Старые предания говорили, что когда-то в самом сердце пустыни текла река, по берегам ее было множество красивых и богатых поселений. Но река внезапно повернула на север, и люди, лишенные ее могучей поддержки, отступили перед медленно, но неукротимо движущейся ратью барханов.

Так размышлял он, сидя у пастушьего костра или шагая за отарой, бредущей к колодцу, вода которого даже в самые знойные дни настолько холодна, что от нее ломит зубы.

Постепенно разговорился и Берды Аллаяр. Однажды он сказал Рахману:

— Животное пьет воду из глаз хозяина.

Рахман подумал и попросил разъяснить.

Берды Аллаяр посмотрел на него и промолчал. А на следующий день сказал:

— У человека есть язык. Человек может попросить все, что ему нужно. У животного язык тоже есть. Но разговаривать оно не может. Хозяин должен смотреть на животное и угадывать его желания. Хозяин — сильный. Животное — слабое. Слабых обижать нельзя.

Впоследствии выяснилось, что Берды Аллаяр обнаружил у одной овцы клеща. Овца ходила в отаре, за которой смотрел Рахман. Клещ донимал овцу несколько дней. За это время его можно было обнаружить, если внимательно присмотреться к поведению овцы, а Рахман сделать этого не сумел, потому что он больше думал о себе, чем об овцах.

Рахман обиделся, но в общем-то старик был прав: слишком рассеянным стал подпасок, видно давно уже снятся ему гурии из райского сада.

— Поезжай, сынок, в аул, — сказал однажды Берды Аллаяр. — Пришло твое время.

— Зачем я поеду? — удивился Рахман.

— Птицы вьют гнезда в назначенное время. И даже маленькая полевка ищет себе подругу. Не пристало человеку долго быть одиноким.

Рахман понял, смутился. И ему почему-то стало невыносимо жаль этого доброго старика, доживающего в пустыне свой одинокий век. Он воскликнул:

— Яшули! Я поеду. Но я сразу же вернусь назад. Я не оставлю вас одного!

— Нас много, — грустно усмехнулся старик, кивнув на отару. — Не думай обо мне, Рахман-джан. Мне, наверно, пришлют нового помощника. Да и недолго уж осталось ходить мне по земле.

— Нет, яшули! — твердо сказал Рахман. — Мы будем жить вместе.

— Какая девушка согласится променять родной аул на пустыню? — Берды Аллаяр выплеснул из пиалы остатки чая и снова вздохнул. — Когда-то я предлагал одной разделить мою кошму. Но у меня не было крыши над головой, одно только небо. И она не пошла. А потом — уже не по своей воле — поселилась в четвертой кибитке бая, овец которого я пас. Она была хорошая девушка, хоть и звали ее не Бибиджан.

— Вы настоящий колдун, Берды-ага! — сказал пораженный Рахман. — Откуда вы знаете имя моей невесты?

Старик ласково потрепал юношу по плечу.

— Я же учил тебя понимать язык животных… Это имя открыл мне степной жаворонок. А второй раз… Второй раз я слышал, как ты во сне беседовал со своей любимой и называл ее по имени.

— Она приедет сюда! — сказал Рахман. — Она полюбит вас так же, как люблю я. Она будет стирать нашу одежду и варить нам обед.

— Хорошо, когда человек уверен в своей любимой, — согласился Берды Аллаяр. — Но зачем тебе тащить в пустыню молодую девушку? Зачем лишать ее радостей, необходимых молодости?

— Здесь не пустыня. Здесь мой дом. Разве я не радуюсь жизни? Почему же она станет грустить?

…Рахман уехал. Он ехал на верблюде, к хвосту которого был привязан второй — свободный — верблюд, и степь снова искрилась и горела перед ним непередаваемым своеобразием своих красок.

На шестой день пути он добрался до своего аула и в тот же вечер встретился с Бибиджан.

— Я приехал из пустыни, — сказал он.

— Я ожидала, что ты когда-нибудь приедешь, — ответила девушка.

— Вообще… я приехал за тобой.

— Разве я — твоя собственность?

— Я хочу забрать тебя в пески.

— А ты спрашивал меня?

— Я не подумал об этом. Но у тебя нет повода не соглашаться.

— Надо было подумать. Я не пестик от ступы, чтобы взять меня под мышку и увезти.

— За пестиком так далеко не ездят. Но ты, кажется, не рада моему приезду?

— Почему же не рада! Рада.

— Тогда не говори бесполезные слова. Они противоречат твоему сердцу.

— Может быть, я отдала свое сердце другому!

— Такого не может быть… Завтра же мы пойдем в загс, а послезавтра уедем.

— Ты хочешь венчаться без муллы?

— А разве ты уже не комсомолка? — сердито вопросом на вопрос ответил Рахман.

— Я пошутила, — попыталась оправдаться Бибиджан.

— Не надо шутить такими вещами… Значит, завтра?

— Ты на пожар приехал или за мной?

— За тобой.

— Зачем же такая спешка?

— Я не спешу. Но нет необходимости терять время. Утром пойдем в загс. В полдень начнем той. Уже приготовлены четыре барана и восемь батманов риса.

— Ого? Ты устраиваешь свадьбу, как бай! Откуда у тебя такое богатство?

— Мне дали в колхозе. Я заработал в пять раз больше, — так сказал мне председатель. Остальное я оставлю матери — пусть поправит хозяйство.

— Но почему ты все решил без меня? И может быть, мне еще рано замуж выходить. Ты об этом не подумал?

— На второй вопрос отвечает твой возраст. А первый ты решила вместе со мной еще в тот день, когда я уходил в пески.

— Все равно не вижу необходимости торопиться.

— День, прожитый впустую, потерянный день. Надо разумно пользоваться каждой минутой! — заключил Рахман и крепко обнял девушку.

— Бешеный! Пусти! — Бибиджан задохнулась от крепкого поцелуя. — Там жить-то хоть можно, в твоей пустыне?

— Можно.

— А что там есть?

— Берды Аллаяр есть, отара, пески… Я есть!

Свадебный той прошел многолюдно и весело. На следующий день молодожены уехали, напутствуемые добрыми пожеланиями, среди которых были и такие, что Бибиджан краснела и кутала лицо в свой новый шелковый платок.

Верблюд, на котором она сидела, ступал тяжело. Помимо обычного вьюка Рахман нагрузил на него патефон с пластинками, радиоприемник с двумя комплектами запасных батарей — подарок комсомольской организации, невиданная новинка в здешних местах. Кроме того, комсомольцы снабдили молодых супругов множеством книг. Верблюд кряхтел, недовольно косился на свою всадницу.

Старый Берды Аллаяр недолго блаженствовал, окруженный счастливой заботливостью Рахмана и Бибиджан. Он умер ровно через год после их свадьбы, умер — как уснул у погасшего костра.

Рахман остался один смотреть за отарой — пригодились советы и наставления старого чабана.

Несколько лет Бибиджан не рожала. Потом пошла дарить мужу одного ребенка за другим. Сначала появился на свет Нурягды, потом — Карамурад, потом — Гундогды. Родилась девочка Кизылгуль, и снова — мальчишка Амандурды.

Рахман был доволен прибавлением семейства. Что за дом, в котором не слышно ребячьих голосов!

Дети росли крепкими, никогда не болели, как, впрочем, не болели и Рахман с Бибиджан. Чистый, напоенный живительным запахом трав воздух пустыни был как волшебный эликсир жизни.

Первым улетел из родного гнезда Нурягды. Ему не было еще и семи лет, как Рахман сам отвез его в столичный интернат. Постепенно тем же путем отправились и остальные ребята. Рахман отправлял их со стесненным сердцем, но приговаривал: «Надо учиться. Пускай учатся. Недаром говорится, что учением родного отца одолеть можно». Не возражала и Бибиджан, хотя по утрам тайком от мужа переворачивала подушку, чтобы Рахман-ага, чего доброго, не замечал, что она мокра.

Незаметно пролетели годы, сложились в десятилетия. Защитил докторскую диссертацию Нурягды. Выучились и остались работать в городе Карамурад, Гундогды и Кизылгуль. Сам Рахман стал известным животноводом. Он много раз получал правительственные награды, к нему за советом приезжали из дальних районов республики. Он настолько сжился с песками, что без них даже во сне не представлял свою жизнь.

Сжился он и со своей славой. Сначала Рахман-ага гордился своей известностью, потом привык к ней, а после и вовсе перестал ее замечать. Но заветная мечта не покидала старика. Собственно, это была уже не мечта: в пустыне строился город. Сначала здесь забелели палатки геологов. Потом пустыню, в самом центре ее, пересек второй канал, принесший пескам изобилье желтой, насыщенной плодородным илом воды. Появились постройки совхозов и колхозов. Рахман-ага только удивлялся темпам строительства, хотя, казалось, давно уже разучился удивляться. Самым значительным для него было то, что в пустыне началось строительство научного центра, как именовала его официальная пресса, и руководил этим строительством не кто иной, как его Нурягды. Это было даже почище старой сказки.

Однажды километрах в трех от того места, где жил Рахман-ага, ударил газовый фонтан. Десять дней своем и гулом швырял он в небо багрово-зеленое пламя. Ночами Рахман-ага подолгу смотрел на ревущий смерч, и ему казалось, что это не газ, что это выходит наружу последняя затаенная боль земли. Веками и тысячелетиями копилась она в сердце пустыни, вбирая в себя все несчастья многих поколений людей. Потому с таким натужным криком и покидает она землю, что не осталось на земле места для боли и несчастий. Не на всей земле, конечно, а вот здесь, в песках, в бесконечных, бескрайних просторах.

Дети часто навещали стариков. Звали жить к себе, в город. Рахман-ага посмеивался в бороду: скоро у меня свой город вырастет. Последнее время он почти каждую неделю видел Нурягды. Тот приезжал в пески на строительство. Рахман-ага удивлялся: «Неужели, сын мой, тебе помощника толкового дать не могут?» Нурягды махал рукой: «Помощников много, отец, но есть дела, которые лучше решать одному, чем двум или трем».

Рахман-ага верил: если сын оказал, значит, так оно и есть. Нурягды никогда не был зазнайкой и во всех детских играх лучшее место всегда уступал младшему. Таким он и остался. Но начальники его тоже хороши! Где это видано, чтобы на одного верблюда двойную кладь навьючивать, пусть это даже очень сильный верблюд! Далеко ли пройдет он с такой ношей? Не по-хозяйски это, совсем не по-хозяйски! Надо будет съездить в город, повидать начальников сына. И то — уже семь раз зацветал кандым с тех пор, как сын женился, а у него только один ребенок. Совсем непорядок.

Рахман-ага совсем было собрался осуществить свое намерение и побывать в городе у начальников Нурягды.

Тем более, президент Академии Наук был старым другом и односельчанином Рахмана-ага. Теперь была деловая причина посетить старого друга. Но тут как на грех свалилась Бибиджан. Никогда не болевшая раньше, она стонала и металась в жарком бреду. Рахман-ага растерялся.