«Куда бы пойти? Чем бы заняться?»

Десятки раз в этом году он совершал мучительные путешествия, движимый одним лишь желанием. Зачем они ему? Что он ожидал найти в них? Юджин не понимал, он только знал, что ночью он снова и снова чувствовал огромное, тайное, учащающее пульс желание, к которому вела его вся жизнь в городе; и знал, что его снова будут тянуть прошлая надежда и прошлая вера к колоссальному блеску, роящимся ночным улицам, с их огромными приливами багровых лиц любителей ночной жизни.

Он только знал, что он будет бродить снова и снова, каждую ночь по тесным переулкам, по аллеям полным крыс и мертвецов; что миллионы лиц, форм и видов необъятного желания будут проходить, будут сплетаться, и толпиться, и исчезать из его рук, как злые персонажи кошмарного сна; и что старые вопросы без ответов, которые испортили так много миллионов жизней там, в путаном и яростном лабиринте жизни большого города, вернутся снова, и что он никогда не сможет найти ответы на них.

«Куда бы пойти? Чем бы заняться?»

Они вернулись, чтобы дразнить его яростной, крадущейся, калейдоскопической ночью с ее неисповедимыми загадками. И когда это случилось, мгновенное, сумасшедшее, подавляющее желание вырвалось из этих бесконечных стен, которые держали его в этом глумливом городе, насмехающемся над Юджином, будто над Танталом, в городе, который обманул его жажду тысячами фантомных форм невозможных желаний. И когда этот слепой и яростный порыв настиг юношу, у него осталось только одно желание — бежать, бежать немедленно от громадного колодца и громадной тюрьмы, которой был город; и осталось только одно убеждение, дикое, безумное, дрожащее от собственной невероятной глупости, что плоды спасения, выполнения всех желаний, удачи и невероятного счастья были где-то там, на темном и пустынном континенте. Они были где-то там, в любом из его тысяч безмолвных спящих маленьких городков — и могли быть найдены в любом месте, конечно же, немедленно, по мановению волшебной палочки, чудесной удачи, под стук колес большого поезда, на любой случайной ночной остановке.

Таким образом, по иронии судьбы, которую в то время он не видел и не понимал, этот юноша, который в детстве, как и миллион других мальчиков, по ночам в темноте мечтал и живо представлял себе большой сияющий город и ту счастливую, хорошую, процветающую жизнь, которую он найдет там, — теперь сбегал из этого большого города в неизвестные маленькие городки в поисках того, что он хотел найти и заполучить в мегаполисе.

Десятки раз в этом году он срывался в безумные и неожиданные поездки: много раз в Новую Англию, в Пенсильванию, в Виргинию; и несколько раз, по ночам, вверх вдоль великой реки к тайному Северу.

Однажды ночью в том же году, в марте, он возвращался с зимнего Севера — из одного из тех внезапных и яростных путешествий, его капризов, на которые он решался под влиянием момента, подстрекаемый своим неуемным желанием. Он возвращался усталый, голодный, не имеющий определенной цели и уже желающий искать заново хоть какое-то умиротворение в жизни большого города. Под огромным ураганным, бурным небом поезд мчался по всей стране, двигаясь мощно и беспрепятственно; в этой темной зимней тверди неба и земли казалось, что поезд был единственным реальным и вневременным объектом. Земля пролетала мимо окон поезда ровными и мощными приливами белых полей, скомканной теменью лесов и твердыми, темными, теплыми, собравшимися в кучки постройками ферм, то тут то там едва-едва пронзаемыми светом. Высоко, в огромных и бурных небесах, мчались тучи на бешеной скорости, бесконечной процессией, закрывая лик дикой одинокой луны, которая то и дело на мгновение вырывалась из туч с каким-то диким беспокойным упорством, чтобы бросить на дурацкий, никому не нужный пейзаж свой захудалый, одинокий и яростно-рваный свет. Вот тогда-то, в этом урагане, этой затерянности и опустошенности земли и неба поезд как будто неподвижно завис, и казалось, что он здесь единственный неподвижный и неизменный объект, в то время как все остальное — мчащаяся луна, осаждаемая яростным напором облаков; огромное небо, выстроившееся призрачными полками гигантской демонической кавалерии, которые маршировали вперед с дикой яростью; одинокая бессмертная земля, пролетавшая мимо под небесами, колоссальным веерообразным движением раскидывая в пространстве поля, и леса, и дома, — во всем этом была своего рода странная неизменная изменчивость, будто повторение кружения спиц в колесе, которое, вращаясь, летело мимо прямиком в забвение. И казалось, что все раз за разом возвращается, каждый раз, стоит колесу прокрутиться вверх, и повторяется с неизменной точностью, повторяется, как все прошлые разы.

И попав под обаяние этой одинокой череды белых полей, темных лесов и дикого сумасшедшего неба, Юджин впал в странное состояние: не то пробуждающееся, не то сонное, этакую коматозную сверхвосприимчивость, которую любая поездка на поезде ночью всегда вызывала в нем. В этом усталом мире сна и бодрствования и все затопляющих видений старых времен и воспоминаний, он осознавал невероятную прелесть проносящегося мимо ландшафта, который во все времена оставался одним из самых красивых и восхитительных на континенте и который теперь, при колдовском очаровании луны, и мчащихся облаков, и летящих мимо полей, и растревоженных ветром лесов, беспрестанно проносясь мимо окон поезда, вызывал дикую и торжественную радость — ощущение безымянной надежды, невозможного желания и трагической краткости человеческой жизни, — и это ощущение могла дать человеку только неприрученная, жестокая, красивая красотой дикарки американская земля.

И пока он лежал на своей полке в этом странном состоянии сомнамбулической восприимчивости, он осознавал сначала обширные, ровные, занесенные снегом равнины возле канадской границы, огни ферм, пролетающие мимо темные маленькие станции; затем леса и предгорья Адирондака, темные от густой толщи зимнего леса, дикие и занесенные снегом; призрачные просеки близ озера Шамплейн, странные, как само время; благородную музыку Тикондерога, с его воспоминаниями об индейцах и старых войнах; а затем приятно распухшая земля, поля и леса и одинокие маленькие городки, мрачно погруженные в ночь, лишь с несколькими горящими огоньками; и ночные остановки в Саратоге, и на несколько мгновений ворвавшиеся обычные, знакомые голоса Америки, и люди, столпившиеся у окон поезда, и старые знакомые слова, и тихие приветствия, внезапное гудение и запуск двигателя автомобиля; а затем опять темные туманные леса, белые поля, несколько горящих огоньков и дома, — все это проносилось мимо под дикой осажденной облаками луной, раскидывалось веером по бессмертной невозмутимой земле, с диким, преследующим Юджина одиночеством, с трагической краткостью и огромной радостью.

Внезапно посреди ночи он подскочил и немедленно, полностью проснулся. Поезд замедлил скорость и начал тормозить на окраине какого-то небольшого города, готовясь к остановке: вдалеке, по бокам от низких широких холмов, Юджин увидел похожее на браслет кольцо холодных ярких огней, и почти сразу же поезд въехал в город. Теперь юноша видел пустые зимние улицы, раскинувшиеся, как спицы колеса, и уличные фонари, которые отбрасывали свой бесплодный жесткий свет на грязные фасады старых домов; и потом старые грязные жилые кварталы из бурого камня и кирпича, — все это такое чужое, тесное и в то же время близкое и так хорошо знакомое, как во сне.

Теперь поезд совсем замедлился, готовясь к остановке; старый красный кирпич станционных складов, старая ржавчина и грязь заводских стен, примыкающих к рельсам с поразительной близостью, — все это было так, как всегда, и знакомо ему, кажется, от начала времен, а между тем, он никогда не видел это место раньше.

Наконец поезд полностью остановился; Юджин обнаружил, что уперся взглядом в стену из старого красного кирпича в одном из углов станции. Это было одно из тех старых кирпичных зданий, которые можно обнаружить на станциях почти в любом городе: в стене рядом с рельсами была какая-то грязная дверь, над дверью тусклым, зловещим приглашением горела красная электрическая лампочка. Пока Юджин рассматривал открывшийся вид, дверь распахнулась, из нее быстро выскочил мужчина, также быстро посмотрел по сторонам (тем тайным, неловким взглядом, каким смотрят мужчины, когда выходят из борделя), а затем, подняв воротник пальто, быстро пошел прочь.

В углу, на первом этаже старого кирпичного здания, он увидел старый, явно пользующийся дурной славой бар, который не заметил сразу, и внезапность этого открытия тоже была какой-то сказочной, будто нарочитой: бар был так близко, что Юджин при желании почти мог коснуться стены здания рукой, как в какой-то гигантской театральной постановке, всепоглощающей в своей быстроте и безотлагательности, столь же чужой, сколь и знакомой, как во сне.

Не двигаясь на своей полке, он мог смотреть через окна бара, которые были застеклены и наполовину закрашены, и видеть все, что происходит внутри. Несмотря на поздний час — круглые часы над баром сказали ему, что сейчас 4:00, — в заведении были посетители, так что дело владельца явно процветало. Несколько человек, которые, судя по внешности, вероятно, были железнодорожниками, таксистами и всякого рода ночными «хищниками» привокзального района (один из них носил черные кожаные гамаши и имел свежее красное лицо и здоровый крепкий вид сельского жителя), стояли у старой потемневшей ореховой барной стойки и пили пиво.

Бармен вытянул толстые руки так, что они покоились на барной стойке. В одной руке он держал тряпку. Он был в рубашке и фартуке; глаза у него были мертвые, лицо тяжелое, обвисшее, сонное, типичное для некоторых барменов. И все же он то и дело болтал с людьми, отвечая на их шутки, с профессиональным радушием и сердечностью, но тем не менее оставаясь настороженно готовым к любой возможной неприятности.

А дальше, в глубине бара, посетитель пил пиво с дамой. Она была одной из тех полных, грубых, но дружелюбных и опытных проституток, которых легко можно найти на любом железнодорожном вокзале; она пила пиво, разговаривала с клиентом, и весь ее вид говорил о благосклонном настроении. Потом она взяла его за руку грубым убедительным движением и, кивнув головой в сторону лестницы, потащила к себе. Робко улыбаясь, с довольным глупым взглядом, он пошел вместе с ней, и они поднялись наверх. Когда парочка ушла, другие мужчины, что пили в тот момент в баре, тихо сказали что-то бармену, и Юджин увидел, как все они затряслись от громкого грубого хохота.

За стойкой, в старых рамах орехового дерева с пышным резным узором, были большие зеркала, и в верхней части центрального зеркала был американский флаг, разложенный веером и ниспадающий складками, а под ним висел портрет президента США Уоррена Гардинга со своими кустистыми бровями и благородными римскими чертами. Все заведение выглядело чрезвычайно старым и потрепанным, и все же каким-то очень теплым; грязное, со старыми лампами, заляпанное пятнами от напитков, протертое бесчисленными локтями, утомленное, изношенное и жестокое, полное воспоминаний о десятках тысяч ночных драк, проявлений похоти и пьянства, оно, со своим неизмеримым возрастом, выражало вечную усталость от насилия и пороков.

Потом поезд снова медленно поехал и проехал эту сцену, навсегда оставив ее позади; он ехал мимо улицы, где горели огни, стояли такси, высились ряды молчаливых зданий, а затем станция, камеры хранения, полные чемоданов, заваленные почтой в мешках, ящиках и коробках. По улице ходили несколько человек: дворник с фонарем, чего-то ожидающий кондуктор с небольшим чемоданчиком в руке, пассажиры… Мимо проплывали кирпичные стены станции, сменяясь бетонной набережной.

Затем поезд снова остановился, на этот раз переезжая через улицу. И опять со своей темной койки Юджин мог видеть, не двигаясь, весь этот огромный и внезапный театр человеческих судеб, и опять он схватил и не отпускал юношу своим, будто во сне, происходящим волшебством, такой невероятно и странно знакомый. На углу, в другом старом кирпичном здании, была небольшая закусочная: такого типа заведения он видел за свою жизнь уже десятки тысяч раз. Несколько такси были припаркованы на обочине, из закусочной слышались хриплые вторящие друг другу голоса таксистов, все вместе ведущие какие-то свои непрерывные банальные споры; через запотевшее окно Юджин видел приказчика, молодого, худенького, желтолицего, устало-внимательного. На нем был грязный фартук, и когда он слушал клиентов, то смиренно складывал свои тонкие белые руки, торчащие из засученных рукавов рубашки.

А на углу, чуть ниже окна купе Юджина, стоял мальчик восемнадцати — двадцати лет. Мальчик был высокий, худой, довольно хрупкий; лицо его было угрюмым, хмурым и выражало почти лихорадочную напряженность, которая присуща всем мальчикам в определенных случаях; он стоял в нерешительности, словно пытаясь побудить себя к действию; он сунул сигарету в рот и закурил, руки его при этом тряслись. Потом он нетерпеливо поднял воротник пальто, неохотно и нервно поглядел по сторонам и некоторое время стоял и курил.

Между тем молодая проститутка, все еще стройная и красивая, вышла из закусочной, развязной походкой дошла до угла и лениво встала там, оглядываясь вокруг своим невинным и одновременно наглым взглядом, стараясь не смотреть прямо на мальчика и открыто не приглашать его; но она явно ожидала, что он заговорит с ней.

И все это время его усилия, которые он прилагал к тому, чтобы настроиться и принять решение, были ужасно, комично очевидны. Он продолжал нервно и быстро пыхтеть сигаретой, время от времени глядел на девушку вполглаза, притворяясь, что не замечает ее, и все пытался подготовить, довести себя до решительных действий.

Но пока мальчик стоял, пытаясь собраться с силами, перестать колебаться и сделать шаг к девушке, подошел еще один мужчина и просто увел ее. Этот другой был намного старше, чем мальчик; ему было тридцать пять или около того, он был крепкого сложения и хорошо, хотя и несколько безвкусно, одет: в серую фетровую шляпу, залихватски сдвинутую набок, и хорошо пригнанное по фигуре дорогое на вид пальто, очень приталенное, в «энергичном» бродвейском стиле. Больше всего он был похож на преуспевающего грека: у него было сильное, смуглое, жестокое лицо, полное чувственности и уверенности; он пришел пешком по узкой дорожке вдоль рельсов и, как только увидел девушку, мгновенно подошел к ней с самодовольной уверенностью, начал с ней разговаривать, а вскоре и совсем ее увел.

И опять же эффект от этого действия для мальчика был комичным, жалким и ожидаемым. Он, казалось, не заметил, как девушка и грек ушли вместе, но, когда они исчезли, его худое молодое лицо вдруг ожесточилось, хмурая угрюмая гримаса стала еще более хмурой; внезапным сердитым движением он швырнул сигарету в сточную канаву, повернулся и с внезапной решительностью человека, который стыдится своей трусливой медлительности и нерешительности, быстро пошел по темному, узкому тротуарчику, идущему вдоль рельс и ряда ветхих станционных строений.

И снова эта странная, похожая на театральную постановку панорама человеческой комедии фантастически повторилась: поезд начал двигаться, и мальчик, торопясь, пошел рядом, прямо под окнами купе Юджина. Тут же рядом с рельсами появился ряд ветхих старых деревянных домишек, где находились бордели; их окна были плотно закрыты, но сквозь ставни тут и там вспыхивали горячие возбуждающие полоски красноватого света, а над входными дверями горели маленькие красные огни. У третьего домика мальчик остановился, повернулся, быстро, почти бегом поднялся по деревянным ступенькам и позвонил; почти мгновенно открылось маленькое отверстие вроде глазка на двери. Показались любопытный, похожий на клюв носик и прядка светлых волос; дверь открыли, мальчик вступил в лучи красноватого света, и дверь быстро закрыли за ним. Поезд, который теперь быстро набирал скорость, отправился дальше, мимо полицейского участка, где по ночам сидели полицейские, проехал мимо последних спиц бурых улиц, старых зданий, складов, заводов, многоквартирных домов, внезапных бесплодных бликов уличных фонарей, грязных фасадов старых обшарпанных зданий — единой субстанции и миллиона видов Америки!

Теперь поезд покинул город, и была видна огромная отдаленная вспышка, невероятная в своем очаровании, ночной вид огромного депо, большие скопления рельсов, блеск и размах могучих железнодорожных путей, колоссальные внезапные передвижения потрясающих воображение локомотивов.

А потом остались просто одиночество, и земля, и ночь, и потом река, большая тихая река, благородная, просторная, обладающая поистине королевским достоинством река, вечно и бесконечно текущая по земле, омывающая скалы и холмы, на которых стоит огромный город; текущая вокруг миллионов спящих пленников и пленниц в своих клетушках; в темноте, в спящем молчании нашей жизни, текущая мимо нас, мимо нас, мимо нас… к морю.

Это видение преследовало его. Он не мог забыть его. Этот мальчик, который стоял ночью на углу в одиноком маленьком городке был олицетворением его собственного желания, желания каждого молодого человека, который когда-либо жил на свете, всеобщим одиноким, тайным и неусыпным желанием Америки, что всегда живет в маленьких городках ночью, что просыпается время от времени и горит живым, маленьким, но диким пламенем, в то время как все вокруг спят; что горит там, вольное, одинокое, никем не пойманное, под огромными вечными небесами, на темном тайном лике всего континента; что бродит вечно в ночи мимо закрытых ставен на фасадах домов; яростное, голодное, бесцельное, сумасшедшее, живет в темноте и одиночестве и никогда не умирает.

Это желание удерживало и притягивало его с магнетической силой. Восемь раз той весной он проделывал подобные дикие, движимые импульсом и желанием путешествия вверх вдоль реки. Восемь раз в темноте, под стук колес и поршней, он видел дикий и тайный ночной континент, ночное течение великой реки и чувствовал прилив старой, невозможной, дикой радости внутри себя. Этот маленький город, полный очарования и похожей на сон небрежности, который Юджин впервые увидел из окон проезжающего поезда, стал частью его жизни, неизгладимо вырезанной на скрижалях его мозга.

Восемь раз в этом году он видел его под разным светом, в разную погоду: занесенный сугробами свежевыпавшего снега, залитый дождем, в мрачной и холодной зимней темноте и когда первый серый свет дня загнанно выбивается из-за хребта восточных гор. И вся его архитектура — каждый грязный кирпич, и край, и угол его ветхого облика — стали Юджину знакомы, как если бы он жил в нем всю свою жизнь.

Юноша познал его время, его движения, его людей; вокзальных работников, железнодорожников, носильщиков, ночной вокзальный мусор, изгоев и бродяг, пока он раз за разом заезжал в этот маленький городок в темноте.

И он также познал всех крадущихся в ночи, которые ходят, и ждут, и изнашивают медленный серый пепел времени в маленьких городах; и они тоже стали Юджину знакомы, как будто он знал их всегда. Он стал узнавать их всех в лицо, и по голосу, и по имени: таксистов, продавцов в закусочных, грязных и усталых ночных жителей-греков, и всех остальных, кто населяет громадную бойню ночи.

Наконец, и как следствие этих слепых путешествий, он познал всех проституток, которые жили там, в этом маленьком ряду деревянных многоквартирных домов рядом с железной дорогой. Восемь раз, под утро, он приходил в их последние за ночь продажные объятия; восемь раз он уходил из этих потрепанных, с плотно закрытыми ставнями домиков в сером измученном утреннем свете; восемь раз в году, когда наступало утро, он снова ехал вниз вдоль реки.

А потом он не мог забыть все это. Эти воспоминания стали частью всей системы мироздания — с ее ужасом и красотой, грязью и ржавым цветом красного кирпича, темным и тайным одиночеством земли, трепетом и волшебством случайных дружественных голосов, утомленной, но дружелюбной продажной любовью проституток, изможденным утренним светом, озарившим горные хребты, и зелеными водами огромной заколдованной реки в мае, — все это было одно и едино, соткано по одной и той же схеме и согласовано по одному и тому же проекту, и надо сказать, этот проект был прекрасен.

Этой весной, вдоль благородно разворачивавшейся великой реки он много раз возвращался в город по утрам. Он видел, как пришел апрель, с его внезапными пятнами пронзительной зелени, а за ним май, во всем цвету, в ярких оттенках цветов, с чистотой первого солнечного луча и птичьими трелями, пробуждающимися в молодых деревьях, оперенных листвой; с утренней золотой радостью и приливами огромной реки.

Восемь раз этой весной, после всей ярости, дикости и разврата ночи, он ехал обратно в город утренним поездом в мире рано встающих мужчин: это были по большей части железнодорожники — инженеры, пожарные, тормозные кондукторы, стрелочники, охранники. И их уютное, морщинистое и колкое товарищество наполняло его утренним здоровьем и радостью.

В воспоминаниях Юджина об этих поездках по ночам и замечательных возвращениях утром всегда было видение одного и того же дома. Это было большое белое здание, изящно расположенное и сияющее в слабом утреннем свете на благородном холме, на здание падала тень молчаливых высоких деревьев, и огромное пространство бархатного газона простиралось вокруг него, и, когда бы Юджин ни видел его, там всегда было утро и нежный, чистый свет.

Этот дом вторгся в его воспоминания, как сон: он не мог забыть его. Но юноша не знал, не мог предвидеть, по какому странному, сказочному стечению обстоятельств позже ему придется попасть туда.