Уже довольно долгое время Макгайр сидел, не двигаясь, растекшись по столу в пьяном оцепенении. Около половины четвертого зазвонил телефон на столе, разбив больничное молчание своими зловещими настойчивыми трелями; большое толстое тело человека за столом не пошевелилось, он даже руки не поднял, чтобы ответить. Вскоре он услышал быстрый стук каблуков миссис Крисман, ночной заведующей, которая бежала по линолеуму в коридоре. Она вошла, быстро взглянула на него, и, осведомившись: «Я возьму?» — подняла трубку и сказала: «Здравствуйте!» и стала слушать ответ. Доктор не двигался.

Через некоторое время она тихо сказала:

— Да, я спрошу его.

Когда она заговорила с ним, в ее тоне и следа не осталось от той прохладной профессиональной вежливости, с которой она говорила по телефону; она положила трубку на верхнюю часть бюро, зажав мембрану рукой, и тихо спросила с нотками циничного юмора, смелого, грубого, насмешливого:

— Это твоя жена, что ей передать?

Макгайр тупо смотрел на нее несколько секунд, прежде чем ответить.

— Чего она хочет? — проворчал он.

Она посмотрела на него взглядом жестоким, но с некоторой примесью жалости и сожаления.

— Как ты думаешь, чего хочет женщина? — усмехнулась она. — Хочет знать, придешь ли ты домой сегодня.

Он посмотрел на коллегу и хмыкнул:

— Не приду.

Она мгновенно убрала руку от мембраны, и снова взяв трубку, заговорила плавно, спокойно, с прохладной четкой вежливостью:

— Доктор, к сожалению, не сможет пойти домой сегодня вечером, миссис Макгайр. Он должен оперировать в семь тридцать… Да… Да… В семь тридцать… Он решил, что лучше остаться здесь, пока операция не закончится… Да… Я скажу ему… Спасибо… До свидания!

Она повесила трубку, а затем, спокойно повернувшись к нему, аккуратно уперев руки в белоснежные накрахмаленные бедра, несколько секунд смотрела на него со злобно-насмешливым выражением на лице.

— Что она сказала? — хрипло пробормотал Макгайр.

— Ничего, — тихо сказала она. — Ничего вообще. Что тут скажешь?

Он ничего не ответил, просто продолжал смотреть на нее пьяно, мутно, и в глазах у него не было ничего, кроме онемения и жара непоправимой тоски, съедавшей его сердце. Через мгновение ее голос незаметно изменился, стал тверже, и медсестра тихо заговорила снова:

— О да, я забыла тебе сказать, тебе еще кое-кто звонил сегодня.

Он облизнул толстые губы и пробормотал:

— И кто это был?

— Это была та твоя мадам.

Доктор не издал ни звука, кроме звука затрудненного хриплого дыхания; он посмотрел на нее своими красными с прожилками глазами и буркнул флегматично:

— И чего хотела?

— Она хотела бы знать, на-а месте ли до-окта-ар, — изобразила, растягивая слова, Крисман с грубой и хриплой пародией на изысканность. — И приде-от ли он сегодня вечером? Действи-ительно мне на-адо знать… Ох да-а, — Крисман продолжала хрипло, добавив от себя еще пару штрихов к своим кривляниям. — Я просто обязана знать! Я же не сма-агу засну-уть, пока не узнаю… Ну, — спросила она сурово, — и что же мне ей сказать, если она снова позвонит?

— А что она просила мне передать?

— Она сказала, — медсестра снова принялась непристойно кривляться, изображая звонившую, — переда-ать до-окта-ару, что она позовет га-астей на ужин за-автра вечером — ну, то есть сегодня вечером — и что вы просто а-абязаны быть та-ам, ты и твоя жена тоже. Ох, госпа-ади, да! Приедут Рейдсы, ну зна-аешь, и, если ты не приде-ошь, бог зна-ает что мо-ожет случиться!

Он сердито посмотрел на нее пьяным взглядом, а затем, с отвращением размахивая толстыми пальцами, пробормотал:

— Ну, знаешь ли, у тебя не рот, а помойка… как можно говорить такие вещи… недостойно леди… не нравятся мне женщины, которые так грязно говорят… и никогда не нравились… негоже… недостойно леди… медсестры все одинаковы… все грязные болтушки… не нравится мне это!

— Грязная болтушка — твоя бабушка! — хрипло огрызнулась она. — А медсестер лучше оставь в покое… Они все приличные девочки. Большинство из них, пока не придут сюда и не послушают твоих ругательств пару месяцев. Послушай-ка меня, Хью Макгайр, не смей обвинять медсестер ни в чем подобном. Если уж речь заходит о грязном лексиконе, уверяю тебя, ты чемпион мира по ругательствам, так что кто бы говорил… Даже несмотря на то что я твоя кузина, я вообще-то благонравная сельская девушка и воспитывалась добрыми христианами, пока не приехала сюда! Так что не говори-ка ты мне про медсестер и грязные разговоры. Побыв с тобой в операционной несколько раз, даже Пресвятая Дева Мария нахваталась бы таких слов, что от них и сапожник покраснеет! Так что не смей обвинять медсестер. Большинство из них по сравнению с тобой — агнцы невинные.

— Ну уж нет… Вы все грязные болтушки — все вы, — пробормотал доктор, снова махнув толстыми пальцами в ее направлении. — Не нравится мне это… недостойно леди…

Какое-то время она не отвечала, просто стояла, глядя на него, уперев руки в бока, положив ладони на свои накрахмаленные белые бедра: ее взгляд был смелым, жестким, язвительным, но тем не менее с оттенком глубокой и нежной привязанности.

Затем, сняв руки с бедер, она быстро наклонилась над ним, пролезла под стол, достала бутылку и, подняв ее на свет для того, чтобы точно оценить ее почти закончившееся содержимое, заметила с ироничным одобрением:

— Ох ты, ох ты! А ты тут хорошо проводишь время, как я погляжу?.. Ну, теперь тебе уже недолго осталось бездельничать, — весело сказала Крисман, а затем, повернувшись к доктору, резко и осуждающе спросила: — Ты хоть помнишь, что ты должен был позвонить Хелен Гант в полночь? — она быстро взглянула на часы. — Три с половиной часа назад. Или ты забыл?

Он провел рукой по густой рыжеватой небритой щетине.

— Кто? — тупо сказал он. — Где? Что это?

— О, ничего, совершенно не о чем волноваться, — съехидничала она с легким оттенком злого юмора. — Просто такой небольшой случай рака простаты, если ты не помнишь. Он в любом случае умрет, так что тебе совершенно не о чем волноваться.

— Кто? — снова тупо переспросил Макгайр. — Кто это? О ком ты говоришь?

— О, просто человек, — с наигранной веселостью сказала она. — Старый, старый человек, мистер Гант. Ты был его лечащим врачом в течение двадцати лет, но, возможно, ты забыл об этом, с кем не бывает. Знаешь ли, они приходят и уходят; некоторые живут, некоторые умирают… это нормально… Вот этот точно умрет. Они похоронят его — так или иначе, этим кончится, — так что тебе совершенно не о чем волноваться… Даже если ты самолично убьешь его… — все так же весело продолжала она. — Он просто старый, старый человек, измученный раком, обреченный умереть, так что обещай мне, что не будешь беспокоиться об этом, ладно?

Она посмотрела на него чуть дольше; затем, взяв его за толстый подбородок, резко подняла его голову вверх. Он тупо смотрел на нее пьяными глазами, и в них она увидела немое страдание измученного животного, такое сильное, что ее сердце вдруг сжалось от жалости к нему.

— Послушай, — сказала она суровым и тихим голосом. — Что с тобой такое?

Доктор хрипло пробормотал:

— Со мной — ничего.

— Это снова насчет женщин? Ради бога, неужели ты никогда не вырастешь, Макгайр? Так и собираешься всю жизнь оставаться школьником-переростком? Собираешься всю жизнь рвать на куски свое сердце только потому, что какая-то сучка думает, что весна пришла, каждый раз, когда у нее причинное место чешется? Собираешься каждый раз бросать всю свою жизнь, пускать спою работу на самотек, потому что какая-то проклятая баба-климактеричка облила тебя грязью? Ох, что ж ты за человек, что ж ты за мужчина? — с насмешкой поинтересовалась она. — Господи Иисусе! Если уж ты хочешь любовницу, так их кругом пруд пруди! Кроме того, — добавила она, — что не так с твоей собственной женой? Она одна стоит миллиона этих расфуфыренных шлюх!

Он ничего не ответил; она подождала немного, а потом продолжала суровым, насмешливым, почти намеренно грубым тоном:

— Разве ты еще не понял, притом, сколько ты насмотрелся таких вещей, что шлюха всегда шлюха, а совокупление всегда совокупление и что в темноте, черт возьми, не имеет значения, трахаешь ли ты коричневую, черную, белую или желтую?

Когда она говорила, что-то холодное, «хирургическое» в уме доктора, что-то, что никакое количество алкоголя не смогло замутнить или уничтожить, спрашивало четко и трезво: «Почему все они чувствуют такое презрение друг к другу? Что в них есть такого, что заставляет их презирать друг друга и самих себя?»

Вслух, однако, размахивая толстыми пальцами, сделав полный отвращения жест, он повторил:

— Крисман, у тебя не язык, а помело!.. Не хочу слышать, как женщина говорит такие слова… Никогда не любил женщин, говорящих так грязно… Ты не леди!

— Ах-ах! Не леди! — горько передразнила заведующая, опустив руки в жесте, показывающем, что она сдается. — Ладно, бедный ты дурак, если ты так думаешь, давай, вперед, допейся до смерти из-за своей «леди». Вот что с тобой случилось, да!

И, сердито бормоча, она оставила его. Доктор сидел тупо, без движения, пока ее звонкие каблуки не убежали вниз, на первый этаж, и он услышал, как закрылась дверь. Затем он наклонился, пошарил между ног, достал бутылку и снова выпил. И опять ничего не было, кроме тишины, тиканья часов и хриплого частого дыхания Макгайра.