ИВАН ШАМЯКИН

«А жить хочется. И писать!..»

Из дневников

1 января 2000 г.

Вот и 2000-й год! Страшно произносить эту дату.

Вчера поздравляли меня. Сегодня я поздравлял своих коллег, позвонил многим старикам. Долго разговаривал с Ольгой Ипатовой. Она теперь председатель Союза писателей после того, как сбежал Некляев. Ольга называет себя центристкой. Что ж, политика, пожалуй, правильная, если думать о союзе, о его дельности. В Москве пять союзов — Пулатова, Ганичева, Казаковой… Чей еще? Старая Римма возглавляет союз?! Какого курса держится? Ельцинского? А теперь будет подлаживаться к Путину?

Я уважаю себя за твердость взглядов. А может, это большевистская железобетонность? Нет. Изменить тому, что славил полстолетия, — не уважать самого себя.

7 января 2000 г.

Рождество Христово. Коляды. С детства помнятся эти праздники — кутья с постным маслом. А на следующий день — домашние колбасы, необыкновенно вкусные, пахучие.

Вчера смотрел передачу из Вифлеема. Поразила. Великое изобретение ТВ. Но изменило ли оно природу человека? Стал ли он лучше? Хуже. Молятся и стреляют. Зверски убивают один другого.

До часу ночи читал «Наполеона» Жана Тюлара. До двенадцати спал. Алеся и Сергей обедали, я завтракал. Обед был богатый — грибки, салат, красная рыба, отбивные. Заслуга Сергея, он купил, он приготовил. Пили красное вино. А я выпил рюмку коньяку. Отяжелел, разомлел…

Прочитал Станислава и Сергея Куняевых «Сергей Есенин». Хорошую книгу написали. Молодцы! Пожалуй, приблизились к Андре Моруа, в частности, к его «Байрону». Правда, Моруа хитрее: делает акцент на интимной жизни, на любовных приключениях. У Куняевых больше политики, хотя любовных приключений у Есенина было не меньше, чем у Байрона. Но подсказывала логика времени: революция, гражданская война, НЭП. Авторы логично подводят к тому, что Сергей не сам повесился — повесили. Верю.

12 января 2000 г.

Сегодня Ольге Филатовне восемьдесят пять. Добрая милая Ольга Филатовна! Доброта ее необычайная, я писал об этом. И трудолюбие удивительное. Думаю, из восьмидесяти пяти она не опускала рук, не сидела без работы все восемьдесят. Съездил на Толбухина, где она двадцать пять лет живет с больной Линой. Смотрит ее, вырастила ее сына Алешу, растит его дочь Оленьку. Да и наших детей, внуков смотрела — помогала Маше.

Выпил бокал вина за ее здоровье, поздравил.

22 января 2000 г.

Дней за десять написал двадцать страниц воспоминаний о Пилипе Пестраке. Вчера и сегодня шлифовал — перечитал, правил, что-то вычеркнул. Кажется, получилось. Мои коллеги так мало пишут мемуарных портретов своих учителей и друзей. Я написал, наверно, больше всех. Про Коласа, Лынькова, Бровку, Глебку, Мележа, Макаёнка (целую повесть), Танка, Пестрака. Зоя Николаевна и внук Микола просили написать о Крапиве. Не могу. Не знаю. Великий юморист был необщительным человеком, дистанцировался от нас, более молодых.

25 января 2000 г.

Читаю Вальтера Скотта, «Жизнь Наполеона Бонапарта». Думаю: а зачем мне все это? Жажда духовная. Не начитался за жизнь, не доучился. Внучка Маша, стыдно признаться, прочитала больше меня. Но я написал пятнадцать томов. За это не стыдно.

Прочитал в «ЛЭ» про Вальтера Скотта. За шестьдесят один год жизни написал 26 романов, кроме того, писал пьесы, повести, стихи. Подвижники: он, Гюго, Толстой, Бальзак, Достоевский, Горький. Кто из моих современников столько написал? Но удивило другое: в пушкинское время, в 1820-е годы, каждый роман Вальтера Скотта через два-три года переводился и издавался в России. При той полиграфии! Была потребность. Был читатель. Телевизор отнял нашего читателя. Для кого писать?

28 января 2000 г.

Три часа читал «ЛіМ». Письменков делает газету интересной.

Леониду Дайнеко — шестьдесят. Несколько лет назад он занялся бизнесом, и довольно успешно: организован в Смолевичах легальное производство водки и вин. И стал богатым человеком.

К своему юбилею Леонид опубликовал в «ЛіМе» стихи. Хорошие стихи. Получается, что богатство не препятствует творчеству. Порадовался за своего молодого коллегу. Сергей Граховский в восемьдесят семь опубликовал молодые (без кавычек) стихи. По-доброму позавидовал ему.

31 января 2000 г.

Вчера отметил свое 79-летие. Были племянница Маши Тамара с Андреем и Максимом, еще одна племянница Наташа, моя внучка Маша, позже пришел внук Алеша. Но звонков было бессчетно, не меньше семидесяти пяти. В чем причина? В любви ко мне? Свои — поздравляли с любовью. А я отвечал, что в такие годы надо не поздравлять, а сочувствовать — семьдесят девять. Дай Бог! Многим напомнило радио: накануне передало интервью со мной в записи Зои Коваленко, — хорошая пропагандистка белорусской литературы. Безусловно, от всего сердца поздравили друзья: Савицкий, Науменко.

Ночью проснулся и похолодел от мысли, что мне уже пошел восьмидесятый год. Много. Дай Бог отметить восьмидесятилетие.

3 февраля 2000 г.

Вчера напросился ко мне фотокор Дитлов А. С. Я знаю его лет пятьдесят. Восемьдесят восемь лет, а еще работает в «Республике» на договоре. Задумал к 55-летию Победы дать портреты интересных людей — участников войны. Нашел в Борисове человека, который был дежурным офицером в зале, где подписывался акт о капитуляции. Сегодня едет в Борисов согласовать то, что написал о нем. В восемьдесят восемь! Разве не позавидуешь такому человеку? Завидую.

Не приходит сюжет для короткой повести. Переживаю. Исписался? Нет, творческий заряд еще есть. И сюжетов вокруг — сколько хочешь. Почему-то не греют криминальные истории. Хочется чего-то светлого. Но где оно, светлое?

6 февраля 2000 г.

Есть сообщения, которые могут сильно удивить. Белорусы добрались до Южного полюса. Совершили хлопцы подвиг, думал я. И наверно, не один я. А на деле — какой подвиг? Вот рассказ участника похода А. Михалковича: «На полюсе стоит постоянный американский лагерь, где и трубы дымят, и бар со стриптизом есть, и туристы на велосипедах разъезжают. Туризм на Южном полюсе для иностранцев — обычное дело: плати деньги и ты в Антарктиде. В том лагере постоянно живет около 200 человек, в основном американцы. Наши же спали и отдыхали в машинах после перехода. А рядом еще больший городок — на 2000 человек».

Вот так. И Антарктиду за…ли. Где-то там, возможно, и военная база есть, чего доброго, с ядерным оружием. Могуч человек и… глуп. Что Антарктида! Придет время, когда загадят и Луну, и Марс. Счастлива Венера: температура на ней такова, что не позволит высадиться.

10 февраля 2000 г.

Прочитал Эдварда Радзинского «Николай II: жизнь и смерть». Здорово написал. Особенно разделы заключительные — трагедию Екатеринбургскую. Работа колоссальная — в архивах. Но он плавает в архивах, как рыба в воде: закончил Историко-архивный институт. В архивах надо уметь работать. Я не умею.

Хитро подводит (недокументально), что царскую семью расстреляли с благословения Ленина. Невозможно поверить, что Ленин не знал. Но и поверить трудно: расстрелять детей… больного мальчика, девчат…

Информация в газетах: Быков из Финляндии перебирается в Германию — под крыло ПЕН-клуба. Устраивается человек, умеет создавать имидж. Но снова думаю: а зачем это в семьдесят шесть лет — жить на чужбине? Мне жаль его. Без языка там можно загнуться от тоски, ностальгии. Вокруг — чужие. Неужели ему нравится такая жизнь?

14 февраля 2000 г.

Вчера Славяне исполнилось восемнадцать. Событие. Так мне хотелось увидеть ее, обнять. Люблю ее. Но уже месяц я не выхожу из дому из-за бронхита. Поздравил Славяну по телефону, передал в подарок 9 млн. (старыми). Что дитя может купить на них? Не обеспечил я жизнь своим детям и внукам. Вчера прочитал в газетах: футболисты и хоккеисты зарабатывают в месяц 10-20 тысяч долларов. А народный писатель? Смешно признаться, хотя моя пенсия в сравнении с другими не малая: за февраль 50 тысяч (новыми). Но что это за деньги!

Алеся перепечатала воспоминания о Пилипе Пестраке, двадцать страниц. Сегодня вычитал, порадовался, что смог так написать, есть еще порох… Лев Толстой в моем возрасте категорически отказывался писать художественное, ранее написанное называл «дребеденью». «Война и мир» — дребедень? Ого! Загибал дед. Писал письма, бессчетно. А я не люблю писать письма и хочу писать художественное.

5 марта 2000 г.

Меньше чем за месяц написал повесть «Обмен». 70 страниц. Работал упорно, по пять часов в день. Забавная, трагикомическая история. Она была в жизни — с академиком Федоровым, сыном Янки Мавра. Давно было — лет тридцать, а может, и сорок назад. И вот вспомнилась и вылилась в тересный сюжет. Как там было у Федорова, не знаю, не рассказывал он никому, и женщины, жены его, первая и вторая, не рассказывали никому из тех, кто мог бы рассказать мне. Но фантазия моя заработала. Есть еще порох.

12 марта 2000 г.

9, 10 марта — собрания НАН, выборы академиков и членов-корреспондентов. Наше отделение хорошо называется: гуманитарных наук и искусства. Но гуманности у членов отделения мало. Имели три единицы членов-корреспондентов. И все три провалили. Разочаровали меня сильно. Думаю, делают это старики. Печально. Ивашину, Игнатенко, Широканову и другим в их возрасте нужно быть добрыми.

На единицу по литературоведению шел один Степан Лавшук, лучший исследователь драматургии, заместитель директора Института литературы. И он во всех трех турах голосования не набрал 22 голоса — две трети от состава академиков и членов-корреспондентов, как это предусмотрено уставом НАН. Открытое голосование — плохо, но и тайное — не лучшая форма.

…Вспоминаю Машу, и мне хочется плакать. С Алесем, Сергеем, Ванечкой хорошо, но так не хватает Маши...

16 марта 2000 г.

Никто в СМИ не возмущается гибелью 84 псковских десантников. А я возмущаюсь — командованием. При современных средствах связи, имея рядом целые дивизии, не выручить роту, попавшую в окружение! Позор! До слез жалко этих мальчиков. За что погибли? Кому-то выгодно, чтобы в Чечне гибли наши дети.

Вчера позвонил корреспондент «Правды» Олег Степаненко. Подготовили письмо от имени ученых, деятелей искусств Беларуси против программы Путина. Наверно, получил задание от сторонников Зюганова. Я отказался подписывая Зачем нам лезть в дела России? Я не считало, что Зюганов — тот человек, кому можно доверить судьбу России.

28 апреля 2000 г.

Вчера был на поминках — тридцать дней, как умерла жена Ивана Науменко Ядвига Павловна. Она католичка, а католики отмечают не сорок, а тридцать дней. Иван Яковлевич плакал, встречая меня. Не думал, что Иван такой чувствительный. Ядвига была замечательной женой. Шумная, но добрая, умная, эрудированная; ее хватало на все. Ядвига была Личностью. Она была настоящей белоруской, чудесно знала белорусский язык. Как и моя Маша, она помогала Ивану в творчестве. Жены вдохновляли нас, перепечатывали рукописи, читали корректуры.

У Ивана хорошие дети: москвичка Татьяна — проректор академии Гнесиных, Валерия — известный в Беларуси офтальмолог, Павел — доцент БГУ, коммерсант. Судя по поминальному столу, друг мой живет значительно богаче, нежели я, нищий с высокими званиями. Во-первых, он еще работает — советником президента НАН. И пенсия. Хорошо зарабатывает Павел. У Вали ставка врача невысокая, но она — хозяйка, как и ее мать.

Вчера получил необычное, взволновавшее меня письмо. Во время войны, когда по радио фронтовики искали близких, и наоборот — тыловики фронтовиков, мне написала из Свердловска Женя Бугрова, эвакуированная из Смоленска. Мне понравилось ее письмо, и я ответил. Три года переписывались, десятки писем. В письмах к ней я оттачивал свои писательские способности, а от нее получал много вестей из советской литературы, она много читала и о прочитанном писала мне.

Я привез ее письма в Прокоповку. Маша не поверила, что мы никогда не видели друг друга, и в приступе ревности сожгла письма. Позже и сама жалела. Какую повесть можно было бы сделать!

И вот дописала мне Зубрицкая Евгения Павловна, уже бабушка. Живет она с внучкой, которой двадцать четыре года, с мужем разошлась. Ко мне обратилась «здравствуй, Ваня!» — как тогда, во время войны, что и насторожило Машу. А сегодня мне неловко стало перед Алесей.

2 мая 2000 г.

Отпраздновали Пасху, Первое мая. На Пасху звонили свои — «Христос воскрес». Вчера не позвонил никто. Но и я никому не звонил. Обидно. Такой радостный был праздник.

И уже забылся. Правда, в парке были тысячи людей, на площадках давали концерты. И все пили пиво. Даже я остановился, взял домой бутылку пива.

Евгении Зубрицкой (Жене Бугровой) написал большое письмо — четыре страницы. Такие письма она присылала мне во время войны. Казалось тогда — умные письма. И сегодня письмо — как весточка из далекой молодости, военной.

Позвонили, смогу ли 9 мая быть на приеме у Президента.

Конечно, поползу.

Куда она, человеческая энергия, исчезает? Вылетает в космос? Или держится в земном пространстве? И влияет ли энергия дедов наших на наши поступки? Мистические мысли. Много разных мыслей. Живу — думаю.

7 мая 2000 г.

Вчера Владимиру Липскому исполнилось шестьдесят. А я все считал его молодым. Патриарх наградил его церковным орденом, международная организация присудила премию, объявила Человеком года. Главное, что он вырос в хорошего писателя. «Мама. Молитва сына» — замечательная и по содержанию, и по форме книга: поэма в прозе о Матери.

В 13 часов — встреча ветеранов в Союзе писателей. Печальная встреча. Нет контакта между нами, стариками, что печально. Никто никому не интересен. Это новое открытие в психологии стариков: каждый думает о своем. Хочется побыть вместе, но сердечного контакта не получается.

10 мая 2000 г.

Отметили 55-ю годовщину Победы. У нас в Беларуси, возможно, более содержательно, чем где-либо, — по-советски. 8 мая я ходил на торжественное собрание. Вчера на прием к Президенту. Лукашенко вручал знаки «Ветеран войны». Дошел до меня, поздравил и сказал: «Живите, главное, живите!»