— Третий класс, вашбродь, в хвост состава.

Я прошёл через тамбуры, перешагивая через чьи-то узелки и корзины. Третий класс оказался длинным открытым вагоном: деревянные нары в три яруса, обитые потёртым дерматином, пятьдесят четыре места. Никаких перегородок, только узкий проход, забитый людьми, мешками и детьми.

Я забрался на свою полку на второй ярус у окна и огляделся. Соседом снизу оказался пожилой мужик в потёртом пиджаке, из-под которого виднелась косоворотка. Рядом стоял деревянный сундучок, перевязанный верёвкой. Напротив, на боковой полке, устроился молодой парень в картузе, читавший книжку. Ещё дальше две бабы в платках, тихо переговаривавшиеся о своём, и солдат с перевязанной рукой, мрачно глядевший в окно.

Всё это было до боли знакомо. Я поймал себя на мысли, что этот вагон почти точная копия плацкартных вагонов, в которых я мотался в командировки ещё в прошлой жизни. Те же полки, те же торчащие сверху ноги в носках, тот же храп, тот же запах варёных яиц и курицы в фольге. Только тогда был «доширак», а сейчас махорка и чеснок. Суть не менялась. Люди везде люди, и российская железная дорога — машина времени, которая не меняется столетиями.

— Дозволите присесть, вашбродь? — пожилой мужик поднял на меня глаза.

— Садись, — я спрыгнул с полки и опустился рядом. — Только давай без «вашбродь». Я врач, а не генерал.

— Врач? — он оживился. — Это хорошо. Меня звать Дронов, Степан Ильич. Мастеровой я. Три года на Дальнем Востоке отпахал, теперь домой, в Тверь. А вы, значит, доктор?

— Доктор. Семён Семёнович Туманов. Еду в Севастополь.

В разговор тут же встрял парень в картузе:

— В Севастополь? Это ж на самый юг! А я в Иркутск, домой. Отвоевался. — Он кивнул на перевязанную руку. — Под Мукденом зацепило. Теперь по чистой.

— Давно воюешь?

— С самого начала. Второй год пошёл. — Он помрачнел. — Только толку-то? Всё равно гонят нас и гонят.

Дронов покивал, скручивая цигарку:

— Правду парень говорит. Я в порту работал, грузил уголь на эскадру. Видел, как они уходили — красивые, грозные. А теперь что? Половина на дне.

Я молчал. Дронов закурил и продолжил, понизив голос:

— Народ-то ропщет. В Питере, говорят, бастуют. В Одессе тоже. Государь-то наш… — он осёкся, покосился на меня. — Вы уж простите, я ж не знаю, каких вы взглядов.

— Я врач, — повторил я. — У меня взглядов нет. Только пациенты и их проблемы.

Мастеровой усмехнулся:

— Хитрый вы человек, доктор. Но я таких уважаю.

Поезд набирал ход, за окном проплывали сопки, редкие деревеньки, серое небо. Я сидел, пил чай из жестяной кружки, услужливо принесённой проводником, и слушал разговоры. Они были разными, но сводились к одному: усталость от войны, от власти, от бедности. Люди роптали тихонько, без открытого бунта, но в этом ропоте уже слышалось отдалённое эхо будущей грозы.

Ночью вагон затих. Храп, вздохи, скрип колёс. Я лежал на полке и смотрел в деревянный потолок, сон не шел. Мария, Кольцов, Руднев — все остались там, на краю земли. А я ехал навстречу тому, о чём они пока не догадывались. До восстания на «Потёмкине» как раз около двух недель. Если поезд не задержится, к двенадцатому июню буду на месте. Впритык.

Утром поезд остановился на крупной станции, кажется, в Харбине. В вагон вошли жандармы с проверкой документов. Атмосфера мгновенно сгустилась, люди затихли, прижались к полкам. Только дети, не понимавшие происходящего, продолжали шуметь.

Жандармы шли по проходу медленно, придираясь к каждому. Один из них — унтер с рыжими усами и глазами как у хищника остановился у полки парня в картузе. Тот сидел, вжав голову в плечи.

— Документы! — рявкнул унтер.

Парень дрожащими руками полез в карман, достал бумаги. Унтер долго вертел их, потом нехорошо ухмыльнулся:

— А ну, встать! Что в вещах? Открывай!

— Господин жандарм, да что ж вы… Я ж раненый, с фронта еду…

— Молчать! Раненый? А может, дезертир?

Он схватил парня за плечо и рывком поставил на ноги. Начался обыск. Перетрясли весь скарб: книжку, бельё, кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу. Ничего запрещённого. Но унтера это только раздосадовало.

— Что читаешь? — он схватил книжку. — «История государства Российского»? Ишь ты, грамотей. А ну, пойдём-ка с нами, разберёмся.

— Господин жандарм, я ж ничего…

— Пойдём, кому сказано!

Я поднялся с полки.

— Унтер-офицер, — произнёс я спокойно. — Этот человек раненый фронтовик. Вы уверены, что хотите арестовать его за чтение Карамзина?

Жандарм обернулся, увидел офицерский китель и на мгновение смешался.

— А вы, собственно, кто такой?

— Судовой врач миноносца «Бравый». — Я достал документы. — Следую по приказу командования в Севастополь. А это, — я кивнул на парня, — солдат, а не дезертир. У него справка о ранении, если вы не заметили.

Унтер взял мои бумаги, прочёл. На лице отразилась борьба между желанием настоять на своём и нежеланием связываться с офицером. Второе победило.

— Ладно, — буркнул он, возвращая документы. — Но вы, господин врач, лучше в чужие дела не лезьте. А ты, — ткнул пальцем в парня, — сиди тихо.

Жандармы ушли. В вагоне повисла тишина. Парень смотрел на меня с благодарностью:

— Спасибо, господин врач. Если б не вы…

— Пустяки, — я снова забрался на полку. — Просто не люблю, когда обижают раненых.

Дронов, сидевший внизу, хмыкнул:

— Вы, доктор, я смотрю, смелый. Жандарма и так осадить…

— Просто у меня документы в порядке. А у страха глаза велики.

Мастеровой усмехнулся и ничего не сказал. Но посмотрел на меня с уважением и с лёгким прищуром, будто что-то понял, но не спешил делиться.

На третьи сутки, когда поезд шёл где-то в районе Читы, в вагон вбежал запыхавшийся проводник.

— Господа! Нет ли среди вас врача⁈ В первом классе женщина умирает!

Я спрыгнул на пол:

— Я врач. Что случилось?

— Супруга купца Терентьева! Без сознания, бледная… кровь у неё, кажется…

— Не теряй времени, — перебил я его, — Веди.

Первый класс разительно отличался от того, что я видел в своем. Мягкие вагоны с отдельными купе обитые бархатом, ковровые дорожки, бронзовые светильники. Нижняя часть вагона усилена металлом. Тишина, чистота, запах дорогого табака. Совсем другой мир.

В купе на широком диване лежала женщина лет тридцати пяти. Бледная, в испарине. Дышала часто и поверхностно. Рядом стоял муж — богатый купец лет сорока пяти, с ухоженной бородой и испуганными глазами. У двери топтался начальник поезда с золотыми пуговицами на мундире.

— Господин врач! — купец бросился ко мне. — Ради бога, помогите! Я заплачу, сколько скажете… Акулина моя…

Я взял женщину за запястье. Пульс нитевидный, частый. Кожа холодная, липкая. Живот при пальпации напряжён, болезнен. Я откинул плед и увидел характерное пятно на платье.

— Как давно?

— Часа два назад… Побледнела вдруг, сказала что больно, и сознание потеряла.

Я снова проверил пульс. Давление падает, внутреннее кровотечение. Внематочная беременность, разрыв трубы. Без операции умрёт через несколько часов, и смерть будет мучительной.

— Нужна срочная операция, — сказал я. — У неё внутреннее кровотечение. Если не остановить она умрёт.

Купец побледнел ещё больше:

— Операция? Здесь? В поезде⁈

— Да, здесь и сейчас.

— Но как же… — он беспомощно оглянулся на начальника. — Можно остановить поезд? На ближайшей станции? Я заплачу!

Начальник покачал головой:

— Ближайший полустанок с врачом в четырёх часах езды. А останавливать экспресс я не имею права — нарушит расписание, да и телеграфа на разъездах нет, чтобы предупредить встречные составы.

— Но она же умрёт! — купец почти кричал.

— Я не могу задержать экспресс на два часа из-за одной жизни, — сухо ответил начальник. — Таков порядок.

— Тогда я буду оперировать на ходу.

Начальник уставился на меня:

— Вы в своём уме? Качка с тряской! Вы ж её убьёте!

— Если я ничего не сделаю, она умрёт гарантированно. Если попробую, то шанс есть. — Я повернулся к купцу. — Мне понадобятся чистые простыни, водка или спирт, таз, иголки и нитки. И двое крепких мужиков держать её, пока поезд швыряет. Найдётся?

— Всё найдётся! — вскинулся купец. — Ванька! Петро! Сюда, живо!

Я подошёл к женщине и начал готовить всё необходимое. Внематочная беременность в 1905 году почти гарантированная смерть. Лапаротомию при таких обстоятельствах начали применять недавно, и то в условиях стационара. А я собирался резать в трясущемся вагоне, на диване, при свете керосиновой лампы. Но выбора не было.

— Мне нужен свет. Много света. Все лампы, что есть в вагоне, несите сюда.

Через минуту купе было залито светом. Я разложил инструменты, велел купцу и его слуге держать женщину за плечи и за ноги.

— Если меня качнёт держите крепче. От этого зависит её жизнь.

Скальпель лёг в руку как родной. Лапаротомия — разрез по белой линии живота. Кожа разошлась. Качка швыряла поезд с рельса на рельс, и каждый раз скальпель отклонялся на долю миллиметра. Я стиснул зубы и продолжал.

Внутренняя картина открылась та, что я и ожидал. Разрыв правой фаллопиевой трубы. Кровь в брюшной полости. Я вскрыл брюшину, убрал кровь тампонами, нашёл источник и наложил на трубу швы. Затем иссек повреждённый участок, проверил, что кровотечение остановлено. В этот момент поезд дёрнуло особенно сильно, и я чуть не выронил зажим. Женщина застонала.

— Держите её сильнее! — рявкнул я.

Операция продолжалась. Я промыл брюшную полость, зашил послойно. Стежок за стежком

Наконец я наложил последний шов и отошёл от дивана. Женщина дышала. Пульс на запястье прощупывался.

— Жить будет, — сказал я, вытирая руки. — Но нужен покой. Когда прибудем в Москву сразу в больницу.

Купец бросился ко мне, схватил за руку:

— Господин врач! Я не знаю, как вас благодарить! — Он полез в карман, достал толстую пачку ассигнаций. — Вот, возьмите! Сколько скажете!

Я отодвинул деньги.

— Уберите. Я не за этим стал врачом.

— Но я же должен…

— Ничего вы мне не должны. Хотите отблагодарить наймите хорошую сиделку для жены в Москве. Ей нужен уход, хотя бы неделю.

Он растерянно смотрел на меня, потом кивнул. Я вышел из купе. В коридоре стояли проводники и несколько пассажиров из соседних купе пришли посмотреть, что за шум. Увидев меня, расступились. Кто-то спросил: «Доктор, она жива?» Я кивнул, не останавливаясь.

Я шёл обратно в свой вагон, и в голове крутилась мысль: я только что сделал операцию, которая в 1905 году считалась почти невозможной. В трясущемся вагоне, без нормального света, без ассистента. А ведь ещё год назад не мог держать ложку. Вот что значит второй шанс.

Вечером я сидел на своём месте и пил чай. Новость о докторе, который режет в поезде, уже разнеслась по всему составу. На меня смотрели с любопытством, с уважением, а некоторые с суеверным страхом. Я старался не обращать внимания.

Дронов сидел напротив и задумчиво крутил цигарку:

— Вы, доктор, человек необычайного склада.

— Приму за любезность.

— Офицер, а не гнушаетесь с простым людом. Врач, а режете прямо в вагоне. И денег не берёте.

— Деньги… Это не главное.

— А что главное?

Я помолчал.

— Делать своё дело хорошо. И помогать тем, кому можешь помочь. Остальное приложится.

Мастеровой кивнул каким-то своим мыслям:

— Это правильно. Я вот тоже своё дело делаю. Три года на Дальнем Востоке пахал, теперь домой, к внукам.

— Сколько их?

— Двое, девчонки. Старшая уже буквы знает, младшая совсем кроха, меня и не помнит.

— Хорошо, когда есть к кому возвращаться.

— А у вас?

Я помолчал.

— У меня только работа и долг.

Он понимающе кивнул и больше не спрашивал.

Я забрался на полку и долго лежал, глядя в потолок. Мысли текли вяло, но в одном я был уверен точно: я на своём месте. В этом поезде, в этом времени, в этом теле. И что бы ни ждало впереди я справлюсь.

Поезд мчался сквозь сибирскую ночь, унося меня на запад. Я закрыл глаза и заснул.

На Ярославский вокзал Москвы поезд прибыл ранним утром, когда солнце только начинало золотить купола окрестных церквей. Я вышел на перрон и на мгновение замер. Москва, но не моя. Ни метро, ни высоток, ни вечно спешащей толпы с гаджетами. Вместо этого извозчики на привокзальной площади, городовые с шашками, дамы в длинных платьях и шляпках с перьями, разносчики газет.

Ярославский вокзал был новеньким, в неорусском стиле с башенками, кокошниками и резными наличниками, похожий на сказочный терем. Я прошёл через зал ожидания, где на скамьях сидели крестьяне с мешками, чиновники с портфелями, офицеры с саквояжами. Пахло углём, паровозным дымом и горячей сдобой из буфета.

До поезда на Севастополь оставалось около трёх часов, отходил он от Курского вокзала. Я решил не сидеть в зале ожидания, а выйти в город размяться, перекусить.

На привокзальной площади сразу заметил трактир с вывеской «Извозщичий» — дешёвый, шумный, с запахом горячей еды и махорки. Я вошёл, нашёл свободный столик у окна и заказал чай с баранками.

За соседним столиком двое мастеровых обсуждали последние новости. Я прислушался.

— Слыхал, на фронте сколько кораблей потеряли? — говорил один, пожилой, с седыми усами. — Говорят, уже с половину судов потопили, а японец все лезет! Говорят государь задумал мир с ними подписать.

— Да ну? — не поверил второй, помоложе. — Откуда знаешь?

— В газетах пишут. Правда, мельком.

— Ладно, наше дело малое, идем работать.

Допив чай, я вышел из трактира, купил у газетчика свежий номер «Московских ведомостей» в дорогу.

Курский вокзал встретил меня суетой. Здесь было больше военных, чем на Ярославском. Я нашёл свой поезд и устроился у окна. Напротив сел пожилой чиновник с портфелем, тут же завёл разговор. Я отвечал односложно, не вступая в беседу. Мысли были далеко.

Поезд тронулся. За окном поплыли подмосковные дачи, потом поля и перелески. Я смотрел на этот мирный пейзаж и думал, что скоро здесь всё изменится. Если у меня получится. Где-то впереди уже горел красный флаг над «Потёмкиным», и где-то там меня ждала судьба.

В Севастополь поезд прибыл ранним утром. Солнце палило нещадно, пахло морем, углём и горячей землёй. Чайки орали над головой. Где-то вдалеке, за пакгаузами, виднелась бухта и мачты кораблей. Город русской морской славы. Отсюда уходили эскадры, здесь решалась судьба империи. И где-то здесь, прямо сейчас, стоял броненосец «Потёмкин».

Я взял саквояж и зашагал к выходу. У трактира на углу толпились матросы, о чём-то горячо споря. Обрывки фраз долетели до меня: «…червивое мясо…», «…опять экономия…», «…доколе терпеть?..». Я прошёл мимо, запоминая лица. Эти люди ещё не знали, что через несколько часов станут участниками события, которое войдёт во все учебники истории. А я знал.

У газетного киоска купил свежий номер «Крымского вестника». Пробежал глазами — никаких упоминаний о восстании. Значит, пока тихо. Значит, я успел.

Я поселился в дешёвой гостинице на Корабельной стороне, недалеко от порта. Комнатка крохотная, с облупленными обоями и скрипучей кроватью, но мне большего и не требовалось. Бросил саквояж на стул и подошёл к окну.

Внизу, в бухте, стоял он. Огромный, чёрный, с двумя трубами и двумя башнями главного калибра. Броненосец «Князь Потёмкин-Таврический». Самый мощный корабль Черноморского флота. Будущий символ революции. Я смотрел на него и чувствовал, как сердце колотится.

Вот он мой шанс.

Я отошёл от окна и сел на кровать. В голове уже складывался план: утром найти способ проникнуть на борт под видом санитара, матроса, кого угодно. А дальше убедить Матюшенко и команду не сдаваться, идти в Феодосию, поднимать восстание на всём флоте.

Я закрыл глаза. Завтра начнётся главное. А пока спать, просто спать.