В назначенный вечер я отправился в приёмную Конвея — она находилась между моим домом и кладбищем. Я оставил там лошадь, и мы пошли пешком к месту захоронения. Была весна, и хотя снег растаял, воздух всё ещё кусался. Конвей нёс фонарь, но его тусклый свет мало помогал. Лес был тёмным. Мы держались дороги как можно дольше, а когда дошли до места, шли почти вслепую через лес.

Сначала мы ничего не видели. Всё наше внимание требовалось, чтобы не споткнуться о неровную землю. Тропа, проходимая для повозок днём, ночью становилась коварной. Мы следовали за пятном света от фонаря вверх по склону. Через некоторое время мы увидели другие огни, мерцающие сквозь деревья. Были разожжены костры, было движение. Затем звук. Голоса, шаркающие шаги, звук, от которого мне стало холодно, который я сначала не мог идентифицировать, но который оказался лопатой, прорезающей влажную землю.

Мы подошли к воротам в низкой стене, окружающей кладбище, прошли через них и вышли на поляну. Я не знаю другого способа описать сцену, представшую перед нашими глазами: она была адской. Участок Браунов находился на дальнем краю. По обе стороны от маленькой группы надгробий, некоторые резных, некоторые просто полевые камни-маркеры, были разожжены костры. Их мерцающий свет освещал кладбище. Местные мужчины, закатав рукава до локтей, вскрывали гробы. Я увидел четыре траншеи.

Справа, между воротами и могилами, стояла группа мужчин, наблюдая за эксгумацией. Как только я их увидел, меня охватил ужасный страх, что один из них — мистер Браун. Я никогда не видел его раньше — что, возможно, должно было быть успокаивающим. Если я не могу узнать его, как он может узнать меня? Я изучал их силуэты, пытаясь определить, кто из них мог быть им.

Они повернулись при нашем приближении, и мне пришлось приложить усилия, чтобы не отшатнуться от удара, который, я был уверен, последует. Я узнал мэра; его белая борода светилась в темноте. Рядом с ним другой мужчина в длинном тёмном пальто, который оказался пастором баптистской церкви. Учитель местной школы стоял рядом с ним, а на краю — молодой человек по фамилии Глейзер, аккуратно одетый, который, как я узнал, был журналистом, присланным из Провиденса, чтобы записать происходящее.

Конвей представил меня тем, кого я не знал; мы обменялись рукопожатиями. Мэр назвал всё это «плохим делом», и раздались одобрительные хмыканья. Конвей и я заняли свои места среди них.

— Мистера Брауна здесь нет? — спросил я.

Конвей покачал головой. — Он не смог этого вынести. Он ждёт в таверне.

Я покачнулся от облегчения, и Конвей поймал меня за локоть. Он выглядел обеспокоенным, но ничего не сказал. Я вполне мог споткнуться о какую-нибудь неровность на земле, которую нельзя было увидеть при мерцающем свете костров. Я знал, однако, что моё облегчение не было полным. Я понял из его тона, что Конвей ожидал, возможно, что мы присоединимся к мистеру Брауну после, чтобы пересказать произошедшее.

Вокруг самой западной из вскрываемых могил произошло внезапное движение. Мужчины спрыгнули в вырытую ими яму; гроб был поднят и поставлен на дёрн рядом с ней. После этого гроб оставили неоткрытым, и команда, которая его раскапывала, разошлась и присоединилась к другим. Копка пошла быстрее, и вскоре остальные гробы также были извлечены и поставлены на землю.

Копка прекратилась, и воцарилась гнетущая тишина. Один из рабочих, по инстинкту или по предварительной договорённости, я так и не узнал, подошёл к нашей группе. Конвей шагнул вперёд, чтобы встретить его. Всё, что произойдёт, как я понял, будет решаться между ними двумя.

Они пожали руки, и я заметил, что земля с могилы на руке мужчины перешла на руку Конвея.

— Я должен спросить, — сказал Конвей голосом тихим, но не слабым, — в последний раз, чтобы вы отказались от этого начинания. Нет никакой связи между телами и болезнью Ричарда, или чьей-либо болезнью. Из этого не выйдет ничего хорошего. Может быть вред.

— Мы продолжим с вами или без вас, — сказал мужчина.

Конвей последовал за ним к первому гробу. Я пошёл тоже. Я был в ужасе, как редко до или после. Настолько велик был мой страх, что маленькие звуки на поляне, звуки сдвигающихся ботинок, мягкие шорохи из леса, окружавшего нас, треск дров в кострах, казались такими же громкими и роковыми, как выстрелы. Мои ботинки, казалось, прилипали к земле. Но я всё равно следовал.

Горожане, трудившиеся над эксгумацией могилы, столпились с одной стороны. Конвей, я и мужчина, выступавший их лидером, стояли с другой, позади нас — учитель, священник, мэр, молодой журналист Глейзер. Гроб, в центре нашей группы, показывал следы своего пребывания в земле. Древесина была пропитана водой и деформирована.

— Ну, давайте покончим с этим, — сказал Конвей.

Один из рабочих шагнул вперёд. В руках он держал короткий лом. Он нагнулся и вставил лом между крышкой и корпусом гроба, забивая его железным молотком. Он нажал на лом, и дерево застонало. Он повторил этот процесс в других местах вдоль шва. В конце концов гвозди вышли, и крышка сдвинулась. Она теперь была отделена от основания гроба, просто лежала там, скрывая тело внутри.

Мужчина прижал руку ко лбу, как бы собираясь с духом, затем бросил лом, схватил крышку и поднял её. Раздался своего рода коллективный крик, и толпа, как один человек, отшатнулась от гроба, как круги на пруду, когда в воду падает камень. Я отступил. Я сделал это по инстинкту. Я ещё не видел, что внутри, но мой страх был так велик, что сам факт открытия отбросил меня назад.

Конвей не отступил. Он шагнул вперёд и наклонился ближе, вглядываясь в то, что было в гробу, он сказал: — Миссис Браун похоронена восемь лет. Её останки высохшие, частично скелетированные. Её разложение соответствует тому, что я ожидаю от тела, пролежавшего так долго.

Конвей выпрямился и посмотрел на круг мужчин. — Прошу, подойдите и посмотрите сами. Она не причинит вам вреда.

Я заставил себя подойти ближе. Я не сводил глаз с надгробия. Элиза Браун, возлюбленная жена Джорджа Брауна. Покинула этот мир в 1884 году в возрасте сорока семи лет.  Заглянуть в гроб было всё равно что броситься с обрыва. Я глубоко вздохнул и мельком заглянул вниз.

Зрелище, представшее моим глазам, было не тем, чего я ожидал. Миссис Браун была одета в те же одежды, в которых её похоронили, хотя они выцвели и запачкались. Её волосы всё ещё были видны, как и часть кожи, хотя та, что осталась, высохла и разрушалась. Кое-где были видны кости черепа. Вид был не похож на выветренную древесину. Я не хотел бы прикасаться к ней, но мог смотреть на неё без ужаса.

— Это не она, — сказал рабочий, разговаривавший с Конвеем. Толпа издала одобрительные звуки. Как один, мы двинулись к следующему гробу.

Между ними, казалось, не было большой разницы. Конвей занял своё место у ног гроба. — Первая мисс Браун похоронена пять лет, — сказал он. Гроб был вскрыт; все отступили, хотя не так далеко, как от первого. Конвей снова приблизился, наклонившись, держа фонарь над трупом, чтобы лучше рассмотреть.

— Её тело похоже на тело миссис Браун, — сказал он. — Высохшее, частично скелетированное. Совершенно нормально.

Я взглянул на неё. Он говорил правду: она напоминала свою мать. Кожи было больше, больше цвета в волосах, возможно, больше в одежде. На её платье были тёмные пятна, включая одно, опоясывающее шею. Я предположил, что они были вызваны водой, просочившейся после захоронения.

— Не она, — снова сказал представитель. Мы все двинулись дальше.

Следующий гроб был в заметно лучшем состоянии, чем предыдущие два. Он не деформировался в земле, древесина казалась крепкой. Мужчина с ломом приблизился. Его работа теперь была быстрее, увереннее. Мы все привыкали к рутине. Я чувствовал, что овладел ситуацией — что я уже могу представить тело. Я чувствовал себя утешенным. Я знал, что увижу и как это на меня повлияет.

Эта уверенность покинула меня, когда крышка слетела с третьего гроба. Как один, мы все отшатнулись, зажимая рты руками, прижимая носовые платки к лицам. Из гроба исходил ужасный запах. Он был ошеломляющим. Запах был зловонным, но со странной сладостью, которая делала его ещё более неприятным. Он был настолько сильным, что хотя после первого вдоха я задержал дыхание, воспоминание о нём осталось настолько отчётливым, что у меня подступила тошнота. Я прижал рукав пальто к носу и рту и, когда почувствовал, что должен, делал самые маленькие вдохи только ртом. Мне казалось, что я чувствую его вкус.

Теперь я знаю, конечно, что в нём не было ничего особенного — если понимать под «особенным» необычное. Безусловно, он был ужасен, но так много вещей ужасны. За время моего пребывания в этом дышащем мире я смог наблюдать, что характерная черта жизни в том, что всё находится в постоянном разложении. Трава засыхает, и цвет её опадает , — говорит Исаия. Всё проходит, даже когда мы смотрим. Ничто не чисто, всё разлагается, каждый, от новорождённого младенца до человека, испускающего последний вздох, все цветы, все животные. Теперь мы знаем, что и сам мир разлагается, солнце догорает. Нет постоянства, нет здоровья. Всё растворяется. Но это был мой первый раз, когда я стоял лицом к лицу с этой скрытой стороной мира, и запах ошеломил меня; он витал между моими вдохами, как дух, овладевший мной. Теперь я был напуган. Моя уверенность, такая твёрдая всего секунды назад, исчезла.

Я был не единственным. Круг вокруг гроба расширился. Мужчины позади меня застонали, когда запах достиг их.

Конвей оставался исключением. Он сохранял свою позицию у гроба. Его поза не выдавала признаков удивления или отвращения. Он выглядел так же, как и весь вечер. Не совсем расслабленным, но смирившимся. Наклон его плеч был печальным, усталым, не встревоженным или испуганным. Мужчина с ломом не открыл гроб; его крышка всё ещё лежала сверху. Он отступил за надгробие. Конвей сам наклонился и взялся за дерево обеими руками, поднимая крышку и кладя её на траву рядом с ящиком. Запах усилился. Я боролся, чтобы сохранить самообладание.

Конвей заглянул в гроб. — Вторая мисс Браун умерла полтора года назад, — сказал он. — Хотя её внешний вид может удивить некоторых из вас, это совершенно —

Его прервал крик одного из рабочих. — Это она! — сказал мужчина.

— Вовсе нет, — сказал Конвей, его голос всё ещё был спокоен, хотя он говорил громче, чем раньше.

— Она раздулась от этого! — снова закричал мужчина. — Это покрывает её губы!

Эти слова ничего не значили для меня. Я шагнул вперёд, чтобы взглянуть на труп.

Это было совершенно шокирующе. Лицо второй мисс Браун стало фиолетовым, почти чёрным. Её язык — тоже потемневший — торчал из открытого рта, и большое количество чёрной жидкости, блестящей, липкой, как сироп, воняющей смертью, вытекло изо рта и носа и пропитало воротник её платья. Одна рука была согнута, кисть прижата к боку гроба. Её живот был вздут, почти как если бы она ждала ребёнка. Я никогда не видел ничего подобного. В тот момент я поверил бы, что она бродит по ночам.

— Я понимаю, это сюрприз, джентльмены, — сказал Конвей, — но я уверяю вас —

Его голос был заглушён рёвом толпы. Другие, как и я, подошли заглянуть в гроб, и они вскрикивали от удивления, отвращения, новообретённой уверенности.

— Джентльмены, — сказал Конвей тоном, которого я никогда раньше не слышал, — подумайте, умоляю вас, о корове в вашем поле, как она раздувается, когда умирает! Подумайте о портящемся куске мяса, подумайте —

— Она бродит! — закричал один.

— Она питается! — закричал другой.

— Вовсе нет, джентльмены! — воскликнул Конвей. — Всё это совершенно естественно, если вы позволите мне, я могу продемонстрировать с помощью — Другой рёв прервал его.

— Это она! Давайте её!

— Сначала! — закричал представитель, привлекая внимание, поднимая кулак в воздух. — Сначала давайте сделаем последнюю.

Гул согласия. Круг перестроился вокруг последнего гроба, хотя в нём теперь был разрыв: никто не хотел стоять спиной ко второй мисс Браун. Мужчина с ломом подошёл к Конвею и передал ему инструмент. Он больше не будет касаться гробов.

— Третья мисс Браун похоронена год назад, — сказал Конвей. Осторожно, он сам вскрыл гроб ломом, сдвигая крышку. Толпа отшатнулась. Я смотрел на друга, чтобы увидеть его реакцию. К моему большому беспокойству, в его поведении было что-то иное. Вместо того чтобы наклониться и осмотреть содержимое гроба, он выпрямился и прижал руку ко рту. Он выглядел удивлённым. Удивлённым и озадаченным.

— Я не… — сказал он, — я не совсем знаю… — он замолчал. Я шагнул вперёд и увидел в гробу не что иное, как три полевых камня. Древесина была сухой и выглядела относительно чистой, камни большими и, я полагал, тяжёлыми. Конвей нагнулся и засунул руку в ящик. — Тела здесь нет, — сказал он.

Настроение толпы было озадаченным или даже скучающим. Раздались крики, что пора заняться второй мисс Браун. Никто не интересовался этой маленькой загадкой. Они были заворожены ужасным и упускали очевидное. Чтобы подготовиться к следующему, кто-то подбросил дров в ближайший из двух костров. Это вызвало внезапную вспышку света и искр, и при их свете, совершенно случайно, я разглядел надпись на последнем надгробии.

Читатель, вы, я уверен, уже знаете, что там было написано. Лина Браун, родилась в 1870 году, умерла в 1892 году. Возлюбленная дочь Джорджа Брауна.  Моё отвлечение и смятение после этого были велики, и остальное из того, что произошло на кладбище, для меня как в тумане. Однако я перескажу то, что могу вспомнить.

Внимание снова обратилось к телу второй мисс Браун. Был приготовлен длинный нож, такого типа, какой используется для разделки туш, и его вручили Конвею, который, без колебаний, со смиренной решимостью, взял его и подошёл к гробу. Мой друг снял пиджак и закатал рукава белой рубашки выше локтей. Ему было поручено извлечь сердце, лёгкие и печень для осмотра толпой. Конвей сделал надрез в брюшной полости, и тело издало странный звук, похожий на вздох. Это ещё больше разожгло толпу, хотя, как я теперь знаю, это было совершенно естественным явлением, вызванным выходом газов разложения.