На обратном пути он ехал слишком быстро. Обычно на этой стадии он чувствовал свой голод как магнетизм, притягивающий его к тому, кого он нёс. Теперь он этого больше не чувствовал. Он не был голоден, это было частью, но также и потому, что теперь всё было для Сары. Сара нуждалась в нём, Сара ждала. Он думал о том, как она может отреагировать, как он может объяснить ей, что она должна делать, сделает ли она это. Он слишком быстро влетел на поворот к дороге на Уксфорд и услышал, как мужчина перекатился в багажнике. После этого он сбавил скорость.

Когда Тиллинхэст прибыл в дом, он сначала вошёл без мужчины, повесил плащ, убрал молоток и сумку с инструментами и отпер дверь подвала. Затем он вернулся, взвалил тело на плечи и отнёс его вниз, положив на земляной пол в подвале, немного поодаль от траншеи, которую он вырыл неделями ранее, до того как встретил Сару, до того как кто-либо приходил в дом, чтобы побеспокоить его, до того как телефон начал звонить. На скуле мужчины была рана от удара о что-то во время поездки обратно. Тиллинхэст знал, что утром ему нужно будет проверить багажник на наличие крови. Он достал другой комплект номерных знаков из коробки в углу и поднялся наверх, чтобы сменить их. Затем он запер машину и пошёл за Сарой.

Она свернулась калачиком, одеяло сбилось к ногам. Дыхание было поверхностным и частым, лицо напряжённым от боли. Мышцы рук и ног сжимались и разжимались, пока он смотрел, и каждый выдох сопровождался тихим низким стоном. Он не мог ждать дольше. Он не мог поддерживать её другими средствами.

Тиллинхэст взял перочинный нож с тумбочки и сунул его в карман, затем поднял Сару и отнёс в подвал.

Глава двадцать четвёртая

Там, под домом, логистика была неясна. Он должен был положить Сару на пол. Она была почти без сознания. Тиллинхэст опустился на колени, чтобы поддержать её голову и не дать ей касаться земли. Что он думал случится в этот момент? Что у неё будет инстинкт, особое знание о том, что делать с мужчиной? Сара стонала и дёргалась. Её глаза были закрыты.

Тиллинхэст всмотрелся в темноту в мужчину. На нём были шлёпанцы в трейлерном парке, и они слетели где-то, возможно, в багажнике машины, возможно, во время прогулки по лесу. Его босые ноги были бледными и чистыми. На нём была длинная парка, которую Тиллинхэст расстегнул и снял. Под ней была только белая майка, оставляющая большую часть шеи и плеч открытыми, и пара выцветших шорт. Раздевать его не было нужды.

Тиллинхэст снова поднял Сару на руки и отнёс её к мужчине. Он уложил её на спину рядом с ним, с противоположной стороны от открытой могилы. Он не хотел, чтобы она случайно упала туда. Когда два тела были расположены таким образом, Тиллинхэст увидел, что Сара выглядит гораздо хуже, чем мужчина.

Он мог оставить их двоих здесь. Мужчина не был мёртв, но не проснётся. Со временем Сара разберётся. Её тело разберётся за неё. Но Тиллинхэст не хотел этого делать. Он чувствовал, что было бы жестоко оставлять её здесь одну. Она бы испугалась. Это могло бы принести больше вреда, чем пользы. Он должен помочь ей. Он наклонился и перекатил Сару к мужчине, поднимая её руку и кладя её ему на грудь. Возможно, контакта будет достаточно.

Он выпрямился и с волной тошноты понял, что они почти выглядят как обнимающиеся любовники. Скелетообразная, серая женщина, пожилой мужчина с одним заплывшим глазом. Сара не двигалась. Он снова встал на колени и, перегнувшись через Сару, провёл пальцем по крови на лице мужчины. Затем, осторожно, он прижал кончик пальца к губам Сары, наткнувшись на её сжатые зубы. Возможно, это сработает.

Он ждал. Сара не двигалась. Он поднял её руку и поднёс к лицу мужчины. Он слегка прижал её пальцы к крови там. Он отпустил её руку, и она бесполезно соскользнула вниз, на шею мужчины. Возможно, он поторопился. Он хотел избавить её от страданий, приведя мужчину к ней; он думал, что ждал так долго, как мог. Он боялся, что ждал слишком долго, но, возможно, ждал недостаточно, и она ещё не была готова, не была голодна.

Тиллинхэст встал на колени позади Сары, коленями упираясь в её спину. Он достал из кармана перочинный нож и раскрыл лезвие. Это был хороший нож. Он держал заточку и легко точился. Он использовал его, чтобы разрезать яблоко, данное Линой, чтобы затачивать перья и карандаши. Он использовал его, чтобы вскрывать людей. Перегнувшись через Сару, Тиллинхэст отвёл её руку от шеи мужчины. Указательным и средним пальцами он нащупал наружную яремную вену. Остриём перочинного ножа он надрезал её, открыв разрез около двух дюймов. Кровь начала течь немедленно, со скоростью, которая удивила и встревожила его. Он случайно уронил нож и не видел, куда он упал. Как он перешёл от этого к следующему шагу? До того, как мужчина истёк кровью?

Голова Сары откинулась на земляной пол. Тиллинхэст взял её, одной рукой сверху и одной снизу за шею, и прижал её лицо к ране. Он старался быть нежным, но льющаяся кровь приводила его в панику. Он толкал её, пока не почувствовал, что лицо Сары прижато к шее мужчины. Мгновение ничего не происходило.

Затем раздался звук, движение. Рука Сары сдвинулась по туловищу мужчины. Она тащила её, пальцы всё ещё неловко согнутые, вверх по майке мужчины, на грудь, до самой шеи. Она ухватилась за него. Тиллинхэст почувствовал такое огромное облегчение, что чуть не упал, и он опустился на землю позади Сары. Когда он смотрел, она придвинулась ближе к мужчине, притягивая себя к нему.

Тиллинхэсту было стыдно смотреть на неё. Он не должен был этого видеть; он не хотел. Так ли он выглядел, когда делал это? Нет, подумал он, он выглядел хуже. Более активным, более странным. Он отвернулся, к траншее с другой стороны, просто пятну более глубокой тьмы в тусклом подвале, и вверх, к двери. Который час? Было поздно или рано? Скоро ли наступит утро?

Лицо Сары было прижато между шеей и плечом мужчины. Тиллинхэст видел очертания её уха, щёку. Цвет уже возвращался. Она свернулась ближе к телу. Её руки держали плечи мужчины, одна нога была перекинута через его. Это не займёт много времени.

Он вернулся в дом и сел в кабинете. Он достал список из ящика. Он больше не хотел его хранить, но теперь ему нужно было отвлечься. И чем больше времени он проводил с Сарой, тем труднее было сохранять решимость оставить её. Это напомнит ему. Это было хорошим упражнением.

Тиллинхэст зажёг свечу, чтобы видеть, что пишет, и начал.

Хлоя Андерсон , написал он, 55 лет. Умерла в 2014 году. Похищена с кладбища Аспинволл, Коннектикут. Характерная выпуклая коричневая родинка на правой щеке.

Дэвид Гринблатт, 74 года. Умер в 2014 году. Похищен с берегов реки Понагансет у дороги Уинсор. Автоматические наручные часы с надписью «Дэвиду, на день рождения» на корпусе.

Хироси Ямамото, 65 лет. Умер в 2013 году. Похищен с парковки в Ньюпорте. Носил рюкзак с набором акварельных красок, в основном пейзажи.

Зрение плыло. Он всё ещё думал о Саре и мужчине в подвале. Он продолжал представлять их, снова и снова. Хотел ли он вернуться туда? Нет. Чего он хотел? Был ли он голоден? Нет. Ещё не время.

На следующей строке он написал: Дэвид Джонс, около 70 лет. Умер в 2013 году. Похищен с парковки Bally’s в Тивертоне. Каштановые волосы, окрашенные. Был одет в костюм с бейджиками, без других удостоверений. Сложенная пятидесятидолларовая купюра внутри правого ботинка.

На следующей строке он написал: Бен Нортон, 35 лет. Умер в 2013 году. Похищен из государственного парка Снейк-Ден. Клюшка для хоккея в рюкзаке.

На следующей: Фергюс Рич, 32 года. Умер в 2013 году. Похищен с дамбы водохранилища Сайчуэйт. Носил необычный фотоаппарат в холщовой сумке.

Он уронил ручку, истощённый усилием. На сегодня достаточно. Воздух в кабинете казался душным и жарким. Впервые за много лет ему захотелось выпить или поплавать. Тиллинхэст встал и подошёл к окну. На горизонте был бледный свет, рассвет не за горами. Стоит ли ему проведать Сару? Нет, опасности нет, нет нужды. Если он спустится туда, это будет только для себя, а это вовсе не причина.

Ему хотелось прогуляться по лесу, но он не хотел оставлять Сару одну в доме, когда она закончит. Возможно, она испугается и ей понадобится поддержка. Возможно, она почувствует себя прекрасно и захочет чего-то ещё. Чтобы ни случилось, он будет ждать её и будет готов сделать это, когда она попросит. Он вышел в коридор и ходил взад-вперёд, проходя мимо низкой двери в подвал. Утренний свет становился сильнее. Прошло слишком много времени? Он не знал, как долго это должно длиться.

Тиллинхэст снова подошёл к входной двери и сел на нижнюю ступеньку лестницы, локти на коленях. Он замер, даже перестал дышать, и прислушался. Он не слышал ничего. Он представил Сару, распростёртую на мужчине в подвале. Затем он представил, что он сам — тот мужчина в подвале. Он покачал головой, чтобы развеять мысль. Кто был этот мужчина? Тиллинхэст скоро узнает. Он уберёт всё за неё, разденет его, вымоет, завернёт во что-то, опустит в землю. Тиллинхэст осмотрит вещи в поисках улик о личности мужчины, а затем сожжёт их в печи внизу. Он не возражал против уборки, он привык к ней, она будет уставшей, это будет приятным делом, которое он сможет сделать для неё. И он узнает, кто этот мужчина, что заставит его чувствовать себя лучше, если он не будет слишком зацикливаться на деталях. Он сможет внести мужчину в список. Ещё одна его жертва. Он сможет взять на себя ответственность за него, что защитит Сару и что также, как он думал, развеет это плохое чувство. Это чувство было похоже на то, как если бы ты находился по другую сторону закрытой двери, слыша счастливые голоса внутри, но не в силах разобрать их слов.

Он не мог переключить свой ум на другое, он не мог отвлечься. Поэтому Тиллинхэст вернулся в кабинет и достал своё признание.

Глава двадцать пятая

Наступил назначенный день эксгумации. Конвей прислал мне письма, которые держали меня в курсе. Он навещал меня реже. Я думал, что это естественно — он, я полагал, был занят своей работой и дополнительным давлением, связанным с управлением тем, что он считал извращённой, опасной истерией. Теперь я думаю, что хотя всё это было правдой, его отдаление было также связано с тем, что его собственное здоровье к тому времени быстро ухудшалось.

Его последнее письмо, подтверждающее дату, время и место — баптистское кладбище, в следующую пятницу, в одиннадцать часов ночи — содержало деталь, которая была для меня весьма удивительной и ужасной. Я поражаюсь, что не заметил этого раньше, но до той последней записки Конвей ни разу не упоминал мне имя семьи, о которой шла речь. Если вы читали эти страницы, я уверен, вы поняли это задолго до меня. Тела, подлежащие эксгумации, принадлежали членам семьи Браун.

Эта деталь ничего не значила для Конвея. Он упомянул её небрежно. Мистер Браун и его соседи назначили время и не поддадутся на уговоры. Имя Браун, написанное чёрными чернилами Конвея, казалось мне выжженным на странице. Его края светились, мерцали. Моё сердце билось быстро, и меня накрыла волна тошноты.

Моей первой мыслью было, что я ни при каких обстоятельствах не могу присутствовать. Я не мог встретиться с Браунами. Я, и только тогда эта мысль пришла ко мне в такой нестираемой формулировке, осквернил их дочь. Я наслаждался этим и представлял, как сделаю это снова. Я начинал думать о том, чтобы причинить себе вред, чтобы не делать этого снова. Я не мог встретиться со стыдом или их гневом. Я боялся того, что может случиться со мной, и был парализован знанием, что, что бы это ни было, я, безусловно, заслужил это. Я заслужил в пять раз больше того, что они могли бы мне воздать. Но я был трусом, и я хотел пощадить себя.

Я придерживался этой позиции, возможно, три дня, но я не осмеливался заявить о себе, ответив на письмо Конвея. Поскольку он перестал так часто навещать меня, мы часто переписывались, иногда прося мальчика подождать, чтобы мы могли ответить на записки с обратной почтой. Моё молчание было поэтому заметным, и оно вскоре привело Конвея ко мне.

Я увидел, что он изменился: худой, бледный, тени под глазами. Однако я предположил, что это из-за стресса. Я не придал этому значения. Трусость момента пересилила трусость долгосрочную: глядя на друга, я не мог сказать ему, что не поддержу его. И поэтому я согласился присутствовать на эксгумациях, которые уже быстро приближались. Он знал, я думаю, что я намеревался отказаться, и я увидел боль на его лице. Я не мог причинить больше. В те дни я был тщеславен. Я остаюсь таковым, но природа моего тщеславия, я думаю, изменилась. В юности я хотел, чтобы люди хорошо думали обо мне. Теперь я не хочу, чтобы они думали обо мне вообще. Это старое тщеславие помешало мне спрятаться, требовало, чтобы я присутствовал, несмотря на мой страх.

Меня отвлекали и другие заботы. За неделю до этого меня вызвали к банкиру моего отца в Провиденс. Он сообщил мне, что стоимость имущества моего отца полностью исчерпана, и мне нужно найти новый источник дохода или продать часть недвижимости: дом или церковь. Я сказал ему, что обдумаю варианты и свяжусь с ним, как только решу, но по правде говоря, моё решение было принято до того, как я покинул его офис, чтобы вернуться домой в тот день: я откажусь от церкви и дома и покину Уксфорд. Чем больше я размышлял об этом решении, тем легче себя чувствовал. Я уеду в новое место, стану кем-то новым. Я освобожусь от тени отца, тени моего греха, моего страха перед мистером Брауном. Мои низменные инстинкты, теперь пробуждённые, казалось, доминировали в каждый мой момент, во сне и наяву. Возможно, думал я, если я уеду, я смогу освободиться от них, вести хорошую, чистую жизнь. Я никому не сказал, но был полон решимости.