— Прошу прощения, но я не могу помочь, — сказал Тиллинхэст. — Здесь только я, и я не знаю никакой Сары.

— Может быть, если вы увидите её, вы могли бы… — Мужчина замолчал. — Нет, неважно.

Тиллинхэст ухватился за эту мысль. — Я мог бы сказать ей, что вы ищете её, если увижу.

Мужчина улыбнулся, и Тиллинхэст увидел, что между его округлыми зубами есть маленькие промежутки. Он выглядел ещё моложе. — Да, так и сделайте. Скажите ей, что я ищу её.

— Как она выглядит? Как я узнаю её?

— Ну, — сказал мужчина, — её зовут Сара, как я уже сказал. Она примерно моего роста, довольно худая, наверное, тёмные волосы, тёмные глаза. У неё британский акцент. Это всё, наверное. И она носит красное пальто. Но это всё, что я помню.

Тиллинхэст кивнул. — А вы, как вас зовут? И где она может вас найти, чтобы я мог ей сказать?

Мужчина хлопнул ладонью по лбу. — Конечно, — сказал он. — Меня зовут Себастьян Килнер. Я живу в городе. Может быть, я могу дать вам… — Он снова замолчал и засунул руки в карманы куртки. Он достал шариковую ручку и старую квитанцию, на которой написал номер телефона. — Она может позвонить мне сюда. Так со мной лучше всего связаться.

Тиллинхэст принял квитанцию, избегая контакта с рукой мужчины. — Я скажу ей, если увижу.

— Спасибо, — сказал Себастьян. — Спасибо.

Он стоял с вытянутыми перед собой руками. Тиллинхэст прикрыл дверь, но мужчина не двигался. На его лице была странная улыбка. — Что-то ещё? — спросил Тиллинхэст.

— Нет, — сказал мужчина, — прошу прощения. Всё. Прошу прощения за беспокойство. Он выглядел так, будто собирался уйти, но Себастьян замялся на пороге. — Один из ваших предков был там, знаете, — сказал он.

— Где? — спросил Тиллинхэст.

— Когда выкопали Лину Браун. Себастьян замолчал, затем, как бы в пояснение, сказал: — Я немного интересуюсь местной историей. Это моё хобби.

Он снова замолчал, и у Тиллинхэста возникло впечатление, что Себастьян ждал какого-то знака узнавания или интереса. Он не подал никакого.

— Ну, знаете, Лина Браун? Похоронена на кладбище баптистской церкви? Вы, должно быть, знаете о ней. Местный туризм и всё такое.

Себастьян снова замолчал, и Тиллинхэст сдержанно кивнул.

Себастьян продолжил. — Там был преподобный Статли Тиллинхэст. Он упоминается в статье Boston Globe. Вы знали?

Ещё одна долгая пауза. Обычная техника Тиллинхэста — просто ждать, пока его собеседник потеряет интерес или станет слишком неуютно, чтобы продолжать, и уйдёт — казалось, не работала. Неохотно он сказал: — Мне известно, да.

— Нет ли у вас случайно каких-либо документов, относящихся к тому времени? — сказал Себастьян, приближаясь к двери. — Дневники, старые газеты… что-нибудь подобное было бы очень интересно многим людям, я думаю.

Тиллинхэст ничего не сказал.

— Я просто подумал, — сказал Себастьян, и в его голосе слышалось некоторое смущение. — Раз вы всё ещё живёте в старом доме. Может быть, что-то упустили.

— У меня нет ничего подобного, — сказал Тиллинхэст, уже начиная закрывать дверь. Затем, как запоздалая мысль: — Был пожар.

Себастьян глубоко вздохнул, отчего его плечи приподнялись под пальто. Он огляделся. — Здесь довольно одиноко, не так ли? — сказал он.

— Не особенно, — ответил Тиллинхэст. Он закрыл дверь, затем прошёл на полпути к лестнице, чтобы мужчина слышал его удаляющиеся шаги, видел его силуэт сквозь матовое стекло в двери. Затем он развернулся и стал наблюдать. Себастьян оставался на месте ещё несколько мгновений, затем медленно пошёл по подъездной дорожке.

Тиллинхэст надеялся, что этого будет достаточно, что он больше не увидит этого человека. Он проведал Сару и сделал ещё одну инъекцию антибиотика, когда пришло время, и ещё две дозы обезболивающего, а затем удалился в свой кабинет. Он собирался не спать, но его руки лежали на столе, а голова на руках, веки отяжелели и сомкнулись. Сначала на секунду, затем на минуту, затем всё дольше и дольше, и затем он уже крепко спал, хотя на улице было светло, хотя день продолжался, а он пропускал бой часов и не считал правильно, и девушка, возможно, пропускала свои дозы. Он был так устал.

Глава тринадцатая

Когда Сара опустилась обратно в своё тело, оно скрипело и двигалось вокруг неё, больное и ноющее. Но она вернулась в него. Она чувствовала под собой кровать, простыни под руками. Сара обнаружила, что даже может, с усилием, открыть глаза. С первой попытки свет в комнате мешал ей что-либо видеть. Со второй, хотя всё было не в фокусе, она увидела потолок, потрескавшийся, с пятнами сырости, которые приподняли светлую краску и испачкали её, как пролитый чай. Сара пошевелила одной рукой под одеялом. Она приподнялась на локте и зажмурилась, когда волна тошноты от движения накрыла её. Она повернулась в кровати, свесила ноги с края, нащупала ступнями пол. Ковёр, вытертый до дыр. Она снова открыла глаза и увидела окно с рваными шторами, деревянное кресло-качалку. Она повернула голову и почувствовала, или, казалось, почувствовала, как кости позвоночника щёлкают, как бусины на нитке. Она увидела камин, почувствовала исходящее от него тепло, увидела оранжевое свечение. Она увидела дверь.

Сара завернулась в одеяло, чтобы укрыться, и встала. Пол, казалось, качался под ней. В глазах потемнело, ослепив её, но лишь на мгновение. Её кости скрежетали друг о друга, когда она двигалась к двери. Снаружи — коридор. Двери в другие комнаты, винтовая лестница, уходящая вниз. Сара шла медленно, держась рукой за стену. Она взялась за перила, спускаясь во тьму нижнего уровня. Лестница была трудной, лестница отнимала время. Она достигла низа. Перед ней, вдоль коридора, дверь с матовыми стёклами. Серый цвет снаружи.

Сара повернула и направилась к нему. Она знала, что он там. Она чувствовала его запах. Дверь в комнату, где он был, стояла открытой, и она видела книжные полки в сумраке. Она шагнула в дверной проём. Вот он. Тёмные волосы, тёмная одежда, ссутулившийся над столом, голова покоится на скрещённых руках. Пол снова качнулся, и Сара покачнулась вправо, ударившись плечом о дверной косяк.

Судорожное движение прошло по плечам мужчины, и он начал поднимать голову.

Глава четырнадцатая

Тиллинхэст проснулся от осознания, что в кабинете кто-то есть. Он чувствовал их присутствие, возмущение воздуха. Он осторожно поднял голову, словно движение могло спровоцировать того, кто наблюдал. Он выпрямился и повернулся, чтобы посмотреть.

Девушка стояла в дверях, очень неподвижно, глядя на него. Она закуталась в одеяло, как в плащ, чтобы прикрыться, сжимая его края обеими руками на середине груди. Волосы были спутаны от дней в постели. Её глаза были открыты, и они были тёмными, как у ночного животного.

Девушка спустилась по лестнице и дошла до двери кабинета, прежде чем Тиллинхэст заметил, что она встала. Возможно, его чувства притупились. Глядя на неё, он испугался, как и её способность подкрасться к нему. Становился ли он невнимательным? Сначала она не говорила, только слегка покачивалась из стороны в сторону. Она выглядела нездоровой: лицо тонкое и бледное, кожа вокруг глаз тёмная. Но она стояла, по крайней мере. Это уже было что-то.

Тиллинхэст встал, чтобы поприветствовать её, по инстинкту. Формальность этого казалась странной. — Добрый день, — сказал он.

Девушка открыла рот, как будто хотела заговорить, но ничего не сказала. Её плечи поднимались и опускались в такт дыханию. Ей было трудно дышать?

— Сара, — сказал он.

Смотреть на девушку теперь, когда она стояла прямо, оживлённая, с открытыми глазами, было по-другому. Трудно определить, как выглядит человек, когда он спит или после смерти. Когда тело неподвижно, лицо расслаблено, невозможно получить чёткое представление о человеке. Именно оживление, откуда бы оно ни исходило, делает их узнаваемыми. Тиллинхэст снова подумал о том, как он смотрел на себя в отражении экрана её телефона. Было что-то в очертании её верхней губы, возможно, что пробуждало в нём сочувственное ощущение в собственном лице. Он снова покачал головой, чтобы отогнать мысль.

На её предплечье были синяки, заметил он. Тиллинхэст задумался, не он ли это сделал, или она получила их где-то ещё до прибытия в его дом. Снова появился намёк на тот запах, листовой перегной, лес, Лина. Он был таким слабым, что он не мог быть уверен, что не просто воображает его.

Её губы снова шевелились, будто она пыталась заговорить, будто не могла вспомнить, как это делается. — Где мы? — спросила она наконец. Её голос был хриплым и тихим.

— В моём доме, — сказал он.

Девушка взглянула вниз на пол и поджала босые пальцы. Одеяло покрывало большую часть её тела, но он видел её голени, тоже покрытые синяками, и правое колено.

— Тебе холодно? — спросил Тиллинхэст.

Девушка покачала головой. — Ты снял с меня одежду? — Она говорила медленно и очень тихо.

— Они были грязные, — сказал он.

Она покачнулась, подняв голову, прищурилась, как будто пытаясь сфокусироваться на нём.

— Ты была очень больна, — продолжил Тиллинхэст, — в гостинице. Твоя одежда была грязной, поэтому я снял её, чтобы постирать. Сейчас она, наверное, сухая. Я могу принести её тебе.

Девушка заметила свой рюкзак, стоящий у задней стены кабинета. — Это мои вещи, — медленно сказала она.

— Я забрал их для тебя. Я принёс их сюда.

Девушка потёрла глаза, как уставший ребёнок. — Я в беде? — спросила она, голос дрогнул.

— Нет, — сказал Тиллинхэст. — Вовсе нет. Ты в полной безопасности.

Дыхание девушки стало громче. Её грудь вздымалась, плечи поднимались и опускались. — Я хочу уйти, — сказала она.

Тиллинхэст шагнул из-за стола, и девушка отшатнулась от него. Ему было больно видеть это. — Ты можешь, конечно, можешь уйти, — сказал он. Он шагнул вперёд, и девушка отшатнулась ещё дальше, отступая в коридор. — Но ты была больна, и в гостинице произошёл неприятный инцидент, и ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно.

Девушка начала плакать. — Я уйду. Принеси мою одежду. Я хочу уйти.

Тиллинхэст кивнул и снова шагнул вперёд. Возможно, ему стоило говорить с ней осторожнее, возможно, ему стоило попытаться убедить её. Но её слёзы, её ужасное очевидное волнение нарушили его концентрацию. Он чувствовал панику.

Когда он приблизился, девушка отступала всё дальше в коридор, пока её спина не ударилась о стену напротив кабинета.

— Всё в порядке, я просто прохожу, — сказал Тиллинхэст, но когда он приблизился, её глаза расширились, а лицо обмякло. Её колени подогнулись, и она сползла по стене, пока не села на пол. Возможно, она бы упала, но Тиллинхэст поймал её за плечи.

— Сара, — сказал Тиллинхэст, и странное головокружение охватило его, когда он произнёс её имя.

Девушка не ответила. Её глаза закрылись. Тиллинхэст поднял её, вместе с одеялом, и отнёс обратно наверх, в кровать. Пока они поднимались, часы пробили час. Прежде чем укрыть её, Тиллинхэст ввёл ещё дозу обезболивающего. Это сняло напряжение с лица девушки, успокоило её дыхание, расслабило её. Она проснулась, она встала. Значит ли это, что ей становится лучше? Это казалось возможным. Возможно, это лечение вылечит её, и она восстановит силы, покинет это место и снова войдёт в мир. Возможно, есть другой путь; не всё предопределено. Возможно, она ещё не в ловушке. Если она поправится и покинет его, он станет не более чем странным воспоминанием, историей, иногда рассказываемой за ужином или некоторым доверенным друзьям. Однажды, когда я была подростком, я путешествовала и провела неделю в доме у одного парня.  Это было бы не так уж плохо, подумал Тиллинхэст.

Глава пятнадцатая

Хотя Тиллинхэст снова начал вводить лекарства, девушка не просыпалась и не обретала покоя. Когда он был внизу, он слышал её движения — скрип кровати, половиц. На третьем часу он слышал, как она стонет или задыхается, а к четвёртому, безошибочно, она сбрасывала с себя постельное бельё. Дважды она выпадала из кровати. Её кожа казалась более тусклой и туже натянутой на костях лица. При вдохе Тиллинхэст видел, как кожа втягивается в углублении ключицы. Он не был уверен, что это значит, но это не могло быть хорошо.

Он пытался накормить её более серьёзно, но это не сработало — он устроил беспорядок, пришлось стирать постельное бельё, и он был в ужасе, что девушка вдохнёт что-то и причинит себе ещё больший вред. Бананы почернели и покрылись пятнами зелёной плесени, и он выбросил их в сад. Он оставил пакеты на тумбочке. Они были обработаны термически, все запечатаны. Они не испортятся.

На закате следующего дня её снова начало рвать. Она выводила всё ту же тёмную жидкость, которая казалась ему знакомой — липкая субстанция, которую он соскабливал с половиц и ковров прямо здесь, в доме. Точно такая же. Она рвалась чаще, чем её рвало, рот открывался и закрывался, как у рыбы, из горла доносились хрипы, тело сотрясали судороги. Тиллинхэст обнаружил, что больше не может покидать комнату — он слишком боялся того, что может случиться, если он перестанет за ней следить.

Он узнал это. Движения, которые она делала в кровати, выгибая спину и перекатывая плечи по матрасу, почти так, будто внутри её позвоночника происходит что-то, какая-то боль, какое-то раздирающее изменение. Её тяжёлое дыхание, рвота, серость кожи — всё это было ему так же знакомо, как отпечатки пальцев. Когда наступила ночь, он осознал, что это может значить.

Сразу после того, как он ввёл ей очередную дозу обезболивающего, в то время, когда, как он надеялся, она будет в наибольшей безопасности одна, Тиллинхэст спустился вниз, надел пальто и сел в машину. Он доехал до больницы и снова припарковался, направив фары на задние окна разгрузочной зоны. Джейсон вышел дольше, чем в прошлый раз. Когда он приблизился, Тиллинхэст опустил стекло, чтобы поговорить с ним.