Рогов позвонил в марте 1994-го, в пятницу, под вечер.

Краснов узнал звонок раньше, чем услышал голос, — секретарша сказала: «Москва, АЗЛК, Рогов лично», и в самом этом «лично» было что-то не то. Рогов не звонил лично уже года полтора. Они переписывались через помощников, обменивались сводками, поздравляли друг друга с Новым годом короткими телеграммами. Последний живой разговор был зимой девяносто второго, и тогда Рогов ещё держался — рассказывал про новую модель, про переговоры с французами, про то, что мэрия обещала поддержку.

Краснов снял трубку.

— Витя.

Связь была плохая — Москва шла с эхом, голос Рогова приходил с задержкой в полсекунды, как будто из-под воды.

— Слушаю.

— Нас останавливают.

Краснов не ответил сразу. Стоял, прижав трубку плечом, смотрел в окно на двор. Шёл мокрый снег, последний в эту зиму, оседал на крышах корпусов и тут же таял.

— Кто?

— Мэрия. — Эхо повторило: «…рия». — Говорят, земля нужна под другое. Под застройку. — Пауза, длинная, в ней щёлкало и шипело. — Не сразу, конечно. По частям. Сначала один корпус, потом второй. Производство сворачивают «в плановом порядке».

— Это решённое?

— Это решённое, Витя.

Краснов слушал, как Рогов дышит на том конце. Тяжело, с присвистом — Рогов всегда курил много, а теперь, видно, ещё больше.

— Я пытался, — сказал Рогов. — Ездил, писал, поднимал старые связи. Бесполезно. Это не производственный вопрос. Это земля и деньги. Против земли и денег я ничего не могу.

— Я понимаю.

— Ты был прав.

— В чём?

— Что начал раньше. — Рогов кашлянул. — Помнишь, в восемьдесят восьмом мы спорили? Ты говорил — надо менять технологию сейчас, пока ещё есть запас прочности. Я говорил — рано, успеем. — Пауза. — Ты начал. Я успел меньше. Нам не хватило времени.

Краснов молчал. Снег за окном валил гуще.

— Ты тоже делал правильные вещи, — сказал он наконец.

— Делал. — Длинная пауза, в ней — только эхо линии. — Просто не успел.

Они проговорили ещё минут восемь. Рогов рассказывал — без жалоб, ровно, как человек, который уже всё пережил внутри и теперь просто отчитывается. Половину инженеров он пристроил на другие заводы, кого мог. Технологов разобрали быстро — хорошие технологи нужны везде. Хуже было с рабочими, особенно с пожилыми, под шестьдесят: их никто не брал.

— Ты их куда? — спросил Краснов.

— Кого куда. — Рогов помолчал. — Кто на пенсию досрочно, кто на рынок торговать. Один мой токарь, седьмого разряда, знаешь, чем теперь занимается? Челноком. Возит куртки из Польши. Седьмой разряд.

Краснов закрыл глаза на секунду.

— Витя, — сказал Рогов. — Ты держись. Слышишь? Ты из нас всех самый упрямый. Держись.

— Держусь.

— Я перезвоню. — Рогов сказал это так, что было ясно: не перезвонит. По крайней мере, не скоро. — Бывай.

Связь оборвалась раньше, чем Краснов успел ответить. Он постоял ещё немного с трубкой в руке, слушая короткие гудки, потом положил.

Сел. За окном темнело. Снег уже не было видно — только фонари во дворе и косые штрихи под ними.

Рогов был умный человек. Честный, что в этой отрасли встречалось реже ума. Он работал правильно — просто начал позже на полтора года, и эти полтора года решили всё. Краснов знал из первой жизни, что АЗЛК умрёт, — знал давно, держал это в себе как одну из тех вещей, которые знаешь, но не можешь предотвратить. Но знать заранее и слышать это в голосе человека, с которым проспорил полночи в восемьдесят восьмом, — разные вещи.

Это не его вина, думал Краснов про Рогова. Это просто так получилось. Время было против него, а против времени не сыграешь.

Он сидел в темнеющем кабинете, пока не стало совсем темно, и не включал свет.

В понедельник началась работа, которую смерть АЗЛК делала срочной.

Не сама по себе — АЗЛК поставщиком ВАЗа не был. Но он тянул за собой смежников. Завод, который снабжал москвичей литьём, наполовину работал на АЗЛК и теперь повисал; другой, делавший электрику, оставался без половины заказов и поднимал цены для оставшихся — то есть для ВАЗа в том числе. Цепочки рвались не там, где умирал завод, а на два звена дальше, где этого никто не ждал.

Петухов положил на стол список.

— Семь позиций под угрозой, — сказал он. — Не критичных, но если встанут две из них, конвейер замедляется. Особенно вот эта. — Он постучал карандашом. — Уплотнители. Резинотехника. Наш поставщик — кооператив на базе бывшего цеха, они половину объёма гнали в Москву. Москва ушла. Они либо поднимают цену вдвое, либо закрываются.

— Замену искал?

— Ищу. Есть три варианта. — Петухов разложил три листа. — Первый — Курск, дорого, но надёжно, я их знаю. Второй — Саратов, дешевле, но качество плавает, были рекламации у других. Третий… — Он помедлил. — Третий интересный. Новая фирма, в Тольятти же, под боком. Цена ниже курской процентов на двадцать, качество, говорят, нормальное. Готовы поставлять хоть завтра.

— В чём подвох?

— Не знаю пока. — Петухов был честен, как всегда. — Слишком хорошо выглядит. Молодая фирма, а цена как у старой с отлаженным производством. Либо демпингуют, чтобы зайти, либо что-то ещё.

— Проверь.

— Уже запустил Климова.

Климов пришёл через четыре дня. Не с бумагами — Климов редко приходил с бумагами, он держал всё в голове и выкладывал устно, по порядку, как протокол.

— Виктор Семёнович. По третьей фирме. — Он сел, положил руки на колени. — Производство есть, реальное, я съездил, посмотрел. Оборудование старое, но рабочее. Технология вытянет наши допуски, проверил образцы — в пределах. По качеству вопросов нет.

— А по чему есть?

— По деньгам. — Климов помолчал, подбирая слова, — он всегда подбирал. — Фирма зарегистрирована полгода назад. Уставный капитал смешной. А оборотные средства — серьёзные, на закупку сырья, на зарплату, на запас. Откуда деньги у полугодовалой фирмы с копеечным уставным?

— Кредит?

— Я думал. Запросил, через кого можно. — Климов смотрел прямо. — Кредита нет. Ни в одном банке, который я проверил. Деньги пришли наличными, через цепочку платежей, которая кончается в фирме, у которой нет ни производства, ни сотрудников — только счёт и адрес. А адрес — это квартира.

Краснов слушал.

— То есть деньги моют, — сказал он.

— Я этого не сказал, — ответил Климов ровно. — Я сказал, что происхождение оборотных средств непрозрачно и цепочка ведёт к фирме-пустышке. Выводы — ваши.

— Спасибо, Сергей Сергеевич.

Климов кивнул и ушёл. Он никогда не задерживался дольше, чем нужно для дела.

Петухов был против отказа.

Это было редко — Петухов почти всегда соглашался с Красновым, не из угодливости, а потому что они одинаково думали. Но тут он уперся.

— Виктор Семёнович, давайте честно. — Он сидел напротив, прямой, как обычно, но в голосе была настойчивость. — Компоненты те же. Качество Климов проверил — проходит. Цена на двадцать процентов ниже курской. Двадцать процентов на годовом объёме уплотнителей — это, между прочим, не копейки. На эти деньги мы две задержки зарплаты закроем.

— Деньги грязные.

— А чьи чистые? — Петухов чуть подался вперёд. — Вы Ряжских в декабре завернули за оффшоры. Хорошо, согласен, Ряжских — это вход в капитал, это контроль, это опасно. Но тут — поставка резинок. Мы им платим, они нам уплотнители. Где здесь риск для завода? Мы не пускаем их внутрь. Мы покупатели.

— Геннадий Аркадьевич. — Краснов говорил медленно. — Кто заводит фирму, чтобы отмыть деньги через поставку уплотнителей?

— Кто-то, кому надо отмыть деньги.

— А зачем им именно мы? Под боком, в Тольятти, ВАЗ — самый крупный заказчик в радиусе пятисот километров. — Краснов встал, прошёл к окну. — Они зашли не ради уплотнителей. Уплотнители — это повод. Это способ привязать нас к себе. Сначала мы берём резинки, потому что дёшево. Потом они становятся единственным поставщиком по этой позиции — другие за это время закроются, не выдержав их демпинга. Потом они поднимают цену, потому что куда мы денемся. А потом приходит человек и говорит: знаете, у нас тут стало много ваших денег, давайте обсудим вхождение в капитал. По-хорошему.

Петухов молчал.

— Сегодня компоненты, — сказал Краснов, не оборачиваясь. — Завтра завод.

— Это домысел, — сказал Петухов, но уже тише.

— Это сценарий. — Краснов повернулся. — Я не утверждаю, что так будет. Я говорю, что так может быть, и проверить заранее нельзя, а откатить назад, когда они уже внутри, — поздно. Двадцать процентов экономии против такого риска — это плохая сделка. Я не играю в плохие сделки.

Петухов посидел ещё, глядя на свои руки. Потом поднял голову.

— Курск, — сказал он. Не вопрос — итог.

— Курск.

— Дороже на двадцать.

— Дороже на двадцать, — согласился Краснов. — Я знаю, чего это стоит. Закрой третий вариант. И запиши его в тетрадь, отдельно. Если они появятся ещё раз, под другим названием, — хочу знать.

Петухов кивнул, собрал листы. У двери остановился.

— Виктор Семёнович.

— Да.

— Вы, наверное, правы. — Он сказал это без удовольствия, как человек, который проиграл спор и признаёт это честно. — Просто двадцать процентов… тяжело отдавать, когда денег нет.

— Знаю, — сказал Краснов. — Поэтому это и трудно. Если бы было легко — не было бы выбора.

Петухов ушёл. Краснов остался со списком из семи позиций, из которых одна теперь была закрыта дорогим, но чистым вариантом, а шесть ещё ждали.

Курский договор подписали через две недели. Дороже, медленнее в доставке — фуры шли через полстраны, — но Петухов знал курян лично, и на их слово можно было опереться, а в девяносто четвёртом слово стоило дороже любого договора.

Через месяц Краснов ехал в Самару по другому делу и сделал крюк. Не зачем-то конкретно — просто свернул на дорогу, которая вела мимо площадки, где когда-то собирались строить совместное производство с москвичами. Идея была старая, ещё восемьдесят девятого года: АЗЛК и ВАЗ вскладчину ставят завод узлов, общих для обеих платформ. Тогда не сложилось — не хватило денег, потом не до того стало. Теперь не сложится уже никогда.

Площадка стояла пустая. Бетонные плиты основания, бурьян, проросший в швах, ржавая арматура. Кто-то когда-то начал, залил фундамент — и бросил. Краснов остановил машину на обочине, не выходя, посмотрел на это поле минуту.

Вот так это и выглядит, подумал он. Не катастрофа, не пожар, не взрыв. Просто фундамент, который зарос травой. Просто завод, который останавливают «в плановом порядке». Просто токарь седьмого разряда, который возит куртки из Польши.

Рогов делал всё правильно. И вот — бурьян в швах.

Он завёл машину и поехал дальше. Не стал задерживаться. Смотреть на это долго не было ни смысла, ни сил.

Вечером он зашёл в цех три — без повода, просто шёл с проходной и зашёл.

Рашидов был на месте — он почти всегда был на месте, в смену и не в смену, как будто цех был его домом, а квартира — местом, где он ночует. Он стоял у второго участка, смотрел, как молодой фрезеровщик снимает деталь, и по лицу Рашидова Краснов видел, что фрезеровщик делает что-то не так, но Рашидов ждёт — даёт парню дойти самому.

— Николай Петрович.

— Виктор Семёнович. — Рашидов не обернулся, продолжал смотреть на фрезеровщика. — С проходной?

— С проходной.

Они постояли молча. Фрезеровщик домерил деталь, нахмурился, что-то поправил в установке, пустил снова. Теперь пошло ровно. Рашидов чуть заметно кивнул — сам себе.

— Москва встала, — сказал Краснов. — АЗЛК.

— Слышал. — Рашидов помолчал. — Совсем?

— Совсем.

Рашидов покачал головой — не удивлённо, скорее устало.

— А мы вот стоим, — сказал он. Не хвастаясь — констатируя, как Климов констатировал бы факт измерения. — Третья смена идёт. Конвейер идёт.

— Идёт, — сказал Краснов.

— Почему они встали, а мы нет?

Краснов подумал.

— Начали раньше, — сказал он. — На полтора года. Вот и вся разница.

Рашидов посмотрел на него — коротко, оценивающе, как смотрел редко.

— Полтора года, — повторил он. — Из-за полутора лет — завод или не завод.

— Из-за полутора лет.

Они ещё постояли. Фрезеровщик снял готовую деталь, поставил следующую заготовку, начал заново. Стружка вилась из-под фрезы, падала в поддон. Свет ламп, ровный гул, запах СОЖ и металла — всё то же, что было десять лет назад, и двадцать, и тридцать.

— Ладно, — сказал Краснов. — Пойду.

— Иди, — сказал Рашидов. И, когда Краснов уже отвернулся: — Витёк.

Краснов остановился.

— Хорошо, что начали раньше, — сказал Рашидов.

Краснов кивнул. Пошёл к выходу.

У двери цеха он, по привычке, обернулся — посмотрел на цех ещё раз. Станки, люди, стружка, свет. Всё на месте. Всё работает.

Москва встала. Они — нет.

Он вышел.