К осени стало ясно, что деньги — это условность.

Не в философском смысле. В практическом: рубль падал так быстро, что к моменту, когда платёж проходил от покупателя к поставщику — через банк, через корреспондентские счета, через московский клиринг, — реальная стоимость успевала измениться на десять, а то и на двадцать процентов. Поставщики это знали и либо требовали предоплату в долларах, либо отказывались от денег вовсе.

Отказывались от денег — это звучало абсурдно, но именно так и было.

Петухов принёс схему в октябре — нарисовал от руки на листе А4, паутина линий и квадратиков.

— Вот что происходит, — сказал он. — ВАЗ отдаёт Нижнекамскому нефтехиму машины. Нижнекамск даёт нам резину. Резина идёт на конвейер. Машины идут к Нижнекамску — они их продают своим работникам по внутренней цене или перепродают дилерам.

— Это работает?

— Работает. — Петухов постучал карандашом по квадратику. — Но цепочки длинные. Вот здесь — стекло. Чтобы получить стекло из Борисова, нам нужно дать борисовскому заводу что-то, что им нужно. Им нужна сталь. Стальной прокат у нас есть от Магнитки. Но Магнитка хочет не деньги и не машины — им нужны трубы. Трубы — Волжский трубный завод. А Волжский хочет…

— Стоп, — сказал Краснов.

— Вот именно. Это три звена только для стекла. Каждое звено — согласования, документы, транспорт, время. — Петухов отложил карандаш. — Нерационально.

— Но работает.

— Работает. — Петухов смотрел на схему. — Я думал об этом. Знаете, что это напоминает?

— Что?

— Средневековые ярмарки. Когда монет не хватало и все менялись товарами. — Он взял схему, сложил вдвое. — Мы вернулись в средневековье. Только с автомобилями.

Краснов усмехнулся — коротко.

— Главное, чтобы конвейер не стоял.

— Конвейер не стоит.

Они провели в этом режиме весь 1993-й и половину 1994-го. Петухов вёл схемы — они стали сложнее, появились четырёх- и пятизвенные цепочки, иногда круговые. Краснов подписывал соглашения об обмене с директорами заводов из разных городов. Иногда встречался с ними лично — короткие переговоры, мужской разговор, рукопожатие.

В такие моменты советская система ощущалась не как прошлое, а как что-то, что никуда не ушло — просто сменила вывеску. Те же директора заводов, те же интересы производственников, то же понимание: главное, чтобы работало.

Зарплаты задерживали трижды. Первый раз — на неделю, деньги нашлись через партию автомобилей, которую Петухов быстро конвертировал в наличные через дилера. Второй раз — на две недели. Третий — на три.

Третья задержка была в январе 1993-го.

Краснов вышел в цех на второй день задержки. Прошёл по участкам, остановился в нескольких местах. Разговаривал.

— Задержка три недели, скорее всего, — говорил он прямо. — Деньги будут. Я вас не обманываю.

Люди слушали. Кто-то спрашивал — когда точно. Краснов отвечал: не знаю точно, знаю что будут. Кто-то молчал. Один молодой сварщик из третьего корпуса — Краснов не знал его по имени — сказал:

— Виктор Семёнович, а если не будут?

— Тогда я первый скажу, что не будут, — ответил Краснов. — И мы будем решать вместе.

Сварщик кивнул. Это, кажется, было важнее любого обещания — то, что директор не обещает невозможного.

Деньги появились на восемнадцатый день — Петухов нашёл схему через московский банк, который принял автомобили как обеспечение краткосрочного кредита. Выплатили. С задержкой, но выплатили.

Вечером того дня Краснов приехал домой поздно. Рита была на кухне — убирала посуду, не спала.

— Ты ел? — спросила она.

— Нет.

— Сядь.

Она поставила на стол. Краснов ел — молча, торопливо сначала, потом медленнее. Рита сидела напротив с чашкой чая.

— Это надолго? — спросила она, когда он отложил вилку.

— Года три, — сказал Краснов. — Может, два с половиной.

— Ты знаешь?

— Думаю.

Рита кивнула. Встала, убрала тарелку.

— Андрей завтра спрашивал, почему у нас нет денег на велосипед.

— Что ты ему сказала?

— Что велосипед будет. Потом.

— Правильно.

— Витя.

— Да.

— Ты справляешься.

— Стараюсь.

Она ушла. Краснов сидел ещё немного. За окном был январь, тёмный, дальний заводской свет. Тот же, что всегда.

Три года, думал он. В первой жизни он смотрел на это из Ингольштадта — в немецких газетах, в разговорах с другими эмигрантами. Знал в общих чертах: бартер, задержки, криминал, выживание. Теперь — изнутри.

Смотреть издали и жить внутри — разные вещи.

Это он понимал теперь точнее, чем раньше.