Андрей улетал в конце августа двухтысячного.

Не на стажировку — насовсем, или насколько получится. Он окончил технический в июне, получил диплом, провёл лето в Тольятти, потихоньку собирался. Нашёл место в небольшой инжиниринговой компании под Мюнхеном — через знакомого по переписке, с которым познакомился ещё на студенческой конференции. Компания занималась промышленной автоматизацией, место было не громкое, но настоящее.

Краснов узнал об этом в июне, когда всё уже было решено. Андрей пришёл вечером, сел, рассказал — спокойно, по-деловому, как всегда сообщал важное. Краснов выслушал. Спросил про компанию, про условия, про визу. Андрей отвечал точно — он готовился.

— Ты доволен? — спросил Краснов под конец.

— Да, — сказал Андрей. — Это то, что я хотел.

— Тогда хорошо.

Рита узнала в тот же вечер. Она слушала, пока Андрей рассказывал, сидела тихо, лицо держала ровным. Потом, когда сын ушёл к себе, вышла на кухню, начала мыть посуду, которая и так была чистой.

Краснов зашёл, встал рядом.

— Рит.

— Я знаю, — сказала она. Не оборачиваясь. — Ты говорил, что это правильно. Я помню.

— Это правильно.

— Я помню, — повторила она. — Дай мне сейчас помыть посуду.

Он дал.

Аэропорт был самарский — Курумоч, серое здание, толпа у стоек регистрации. Они приехали втроём на машине: Краснов за рулём, Рита рядом, Андрей сзади с рюкзаком и одним большим чемоданом.

Дорогу ехали почти молча. Рита смотрела в окно. Андрей — в телефон, что-то проверял. Краснов вёл машину и думал о том, что эта поездка чем-то похожа на другую — ту, в январе девяносто пятого, когда везли Андрея на поезд в Штутгарт. Только тогда он возвращался, и это знали. Сейчас — не знали.

У стойки регистрации Андрей сдал чемодан, получил посадочный. Повернулся к ним.

Рита обняла его первой — долго, крепко, как обнимают, когда хотят запомнить. Андрей стоял тихо, держал её, не торопил.

Потом — Краснов. Они пожали руки, как всегда, и Краснов добавил второй рукой — коротко, поверх. Андрей это почувствовал.

— Пишите, — сказал Андрей.

— Ты пиши, — сказала Рита.

— Буду.

— И звони.

— И звоню.

— Андрей. — Краснов смотрел на сына. — Там будет трудно сначала.

— Знаю.

— Не потому что плохо — просто другое. Дай себе время.

— Дам.

Андрей посмотрел на отца — долго, как смотрят, когда хотят запомнить лицо.

— Пап. Спасибо.

— За что?

— За то, что не держал.

Краснов смотрел на него.

— Это твоя жизнь, — сказал он. — Я говорил.

— Говорил. — Андрей чуть улыбнулся. — Я помню.

Он подхватил рюкзак, кивнул им обоим и пошёл к паспортному контролю. Краснов и Рита стояли рядом, смотрели. Андрей шёл не оглядываясь — длинный шаг, прямая спина. Предъявил паспорт, прошёл, исчез за поворотом коридора.

Рита взяла Краснова за руку. Молча.

Они постояли ещё немного — зачем, непонятно, он уже ушёл. Просто стояли.

— Вернётся? — спросила Рита тихо.

— Не знаю, — сказал Краснов. — Может, нет.

— Может, нет, — повторила она. Не вопрос — принятие.

— Это правильно?

— Это его жизнь, — сказал Краснов.

Рита кивнула. Отпустила его руку. Повернулась к выходу.

Они пошли к машине.

Дома было тихо.

Не так, как бывает тихо в пустом доме, — иначе. Андрей жил здесь редко последние два года, приезжал на выходные, на каникулы, летом — и всё равно его присутствие было. Теперь его не было.

Рита разогрела ужин, поставила на стол. Они ели молча. Потом Краснов убрал посуду, Рита вытерла стол. Привычные движения, которые делали тысячи раз.

— Витя, — сказала Рита.

— Да.

— Я хочу спросить кое-что.

— Спрашивай.

Она села. Посмотрела на него — серьёзно, не тревожно.

— Ты не жалеешь, что остался?

Краснов поставил чашку.

— Ты спрашивала меня об этом.

— Спрашивала. Год назад, когда Андрей уехал в первый раз — на стажировку. — Рита смотрела на него. — Тогда ты сказал: нет. Я помню. — Пауза. — Сейчас спрашиваю снова, потому что сейчас — другое. Он уехал не на три месяца.

Краснов молчал.

— Ты мог уехать, — сказала Рита. — В девяносто первом, когда всё рассыпалось. Или раньше. Ты знал немецкий, ты знал людей там. Хаус. Ты бы устроился.

— Мог.

— Ты выбрал остаться. — Рита говорила не с обидой — просто называла. — Я тоже выбрала остаться. Но я не знала тогда, что выбираю. Просто была рядом. А ты знал. — Пауза. — Жалеешь?

Краснов смотрел на неё.

Рита была рядом двадцать три года. Она видела всё — ваучеры, бартер, задержки зарплаты, прокурорскую проверку, дефолт. Она не спрашивала лишнего, не давила, не жаловалась. Иногда просто ставила тарелку на стол и уходила, давая ему тишину. Это было больше, чем многие могут дать.

Он думал о её вопросе честно. Не о том, что надо ответить — о том, что правда.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что там была бы другая жизнь. Хорошая, наверное. — Он говорил медленно. — Но не эта. А эта — была настоящей. Не потому что правильной или лёгкой. Потому что здесь было что держать, и я держал, и это имело смысл.

— Завод.

— Завод. Люди на нём. — Краснов помолчал. — И ты.

Рита смотрела на него.

— Ты редко говоришь такое.

— Я редко говорю лишнее.

— Это не лишнее.

— Я знаю. — Краснов смотрел на неё прямо. — Ты держала всё это рядом. Ты не выбирала завод — выбирала меня. Это другое и, может быть, труднее.

Рита помолчала.

— Иногда труднее, — сказала она. — Но я не жалею тоже.

— Я знаю.

— Ты знаешь?

— Вижу по тому, как ты живёшь. — Краснов смотрел на неё. — Человек, который жалеет, живёт иначе.

Рита смотрела на него — долго, по-особенному, как смотрят на что-то знакомое, в котором вдруг увидели новое.

— Витя, — сказала она.

— Да.

— Ты устал?

— Немного.

— От завода?

— От всего сразу. — Он сказал честно. — Не так чтобы невмоготу. Просто много лет.

— Долго ещё?

Краснов думал.

— Года три, наверное. — Он говорил не уверенно, просто прикидывал. — Новая платформа — это большая работа. Довести её — и тогда можно думать о следующем этапе.

— Следующий этап — это что?

— Уйти, — сказал Краснов. — Правильно. Не когда выгонят, а когда завод не будет нуждаться в том, чтобы я держал.

Рита кивнула.

— Ты думал об этом?

— Думаю последний год. — Краснов посмотрел в окно. За стеклом был поздний август, тёмный двор, далёкие огни завода. — Уйти вовремя — это тоже работа. Может, самая трудная.

— Почему трудная?

— Потому что надо знать, когда. — Он помолчал. — Не раньше, чем готово. Не позже, чем нужно другой человек.

Рита смотрела на него.

— Ты знаешь, когда?

— Пока нет. Но буду знать.

Она встала, убрала чашки, прошла мимо него в комнату. Остановилась в дверях.

— Витя.

— Да.

— Когда уйдёшь с завода — отдохни. По-настоящему. Не два дня.

— Отдохну.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Рита кивнула. Ушла.

Краснов сидел на кухне один. За окном завод светился в темноте — корпуса, трубы, редкие огни третьей смены. Двадцать три года он смотрел на эти огни из этого окна. Это было привычно, как привычна комната, в которой живёшь давно.

Андрей сейчас в самолёте или уже в Мюнхене — Краснов не считал время. Там другой часовой пояс, разница небольшая, но другой. Там его сын начинает что-то своё, и это хорошо, и Краснов это знал, и всё равно в тишине квартиры было что-то, чего раньше не было.

Не пустота — не то слово. Просто другая тишина. Тишина, в которой стало на одного человека меньше.

Он сидел с этим, не торопясь никуда. Завод подождёт до утра. Документы подождут.

Иногда нужно просто сидеть.

Утром он поехал на завод раньше обычного.

Не потому что торопился — просто проснулся в шесть и понял, что не заснёт. Рита спала. Он оделся тихо, вышел, сел в машину.

Дорога была пустая — августовское утро, рано. Он ехал медленно, смотрел на просыпающийся город. Ларьки закрыты ещё, дворники метут тротуары, первые автобусы.

На заводе в такое время — тишина между сменами. Ночная уже разошлась, утренняя ещё собирается. Краснов прошёл через проходную, охранник кивнул, не удивился — директор иногда приходил рано.

Краснов пошёл в цех три.

Рашидов был там — конечно, был. Он, кажется, и не уходил. Стоял у второго участка, смотрел, как наладчик выставляет резец на ночном станке — что-то сбилось за смену, сейчас правили.

Краснов встал рядом. Молча.

Наладчик работал сосредоточенно — молодой парень, лет двадцати пяти, третий разряд, Краснов угадывал это по движениям. Правил геометрию аккуратно, без лишних движений, проверял индикатором.

— Хорошо держит резец, — сказал Краснов тихо — Рашидову, не наладчику.

— Учится, — сказал Рашидов. Тоже тихо. — Полгода назад держал по-другому.

— Кто учил?

— Сам учу. Некому больше.

Краснов кивнул.

Они стояли и смотрели, как парень заканчивает настройку, снимает первую пробную деталь, промеряет. Смотрит на размер. Удовлетворённо убирает штангенциркуль.

— Пойду, — сказал Краснов.

— Андрей уехал? — спросил Рашидов. Не глядя на него.

Краснов остановился.

— Вчера.

— В Германию?

— В Германию.

Рашидов помолчал.

— Правильно, — сказал он. — Пусть смотрит. Молодой.

— Да, — сказал Краснов.

Рашидов больше ничего не сказал. Он умел это — сказать ровно столько, сколько нужно, и остановиться.

Краснов пошёл к выходу из цеха. У двери остановился по привычке, обернулся — посмотрел на цех. Наладчик уже запустил станок, первая деталь шла. Рашидов стоял рядом, смотрел. Свет ламп, ровный гул, стружка.

Всё на месте.

Он вышел. Утро разгоралось — небо над заводом светлело, розовело на востоке. День начинался. Работа начиналась.

Пустота внутри — та, что появилась вчера в аэропорту — никуда не делась. Но она была маленькой рядом с тем, что было вокруг. Рядом с Рашидовым и наладчиком. Рядом с заводом, который шёл своим ходом. Рядом с Ритой, которая сейчас спала дома.

Это была правильная соразмерность вещей.

Краснов пошёл к себе. Впереди был день, и в нём была работа.