Камеру оборудовали в полуподвальном помещении комендатуры. Раньше там, судя по запаху, хранили старую форму. Теперь помещение очистили, поставили железную кровать, приварили к окну решётку и заменили обычную дверь на тяжёлую, обитую металлом.

С меня сняли ремень, шнурки, часы и наручники.

— Карманы выворачивай.

Я подчинился.

— Кольца, цепочки?

— Не ношу.

— Нательный крест?

— Нет.

Солдат тщательно ощупал одежду, проверил воротник, швы, носки. Потом указал на кровать.

— Располагайся.

— Туалет где?

Он молча кивнул на металлическое ведро в углу.

— А воду пить?

— Попросишь.

Дверь захлопнулась, щёлкнул засов, я остался один. Сел на кровать. Матрас был тонким и пах сыростью. На стенах сохранились пятна от ящиков и тёмные полосы, где когда-то стояли стеллажи. Под потолком горела лампа, выключателя внутри не было. Понятное дело ни кондиционером, ни даже потолочным вентилятором тут даже не пахло, если ещё и окна не открываются, то камера быстро превратиться в душегубку. Спектакль начался убедительно. Настолько убедительно, что даже я на несколько минут почувствовал себя настоящим арестантом.

Примерно через час дверь открылась. Вошёл Климов. Вместе с ним появился незнакомый мужчина лет сорока в гражданской рубашке и светлых брюках. Худой, загорелый, с коротко подстриженными седыми волосами. Он нёс под мышкой сверток бумаг. За ними появились несколько бойцов комендатуры, которые внесли в камеру деревянный стол и три стула. Новая мебель заняла своё место возле свободной стены, после чего охранники вышли. Я даже не пошевелился, продолжая сидеть на матрасе закинув руки за голову и с интересом рассматривая посетителей.

Климов взял один из стульев и поставил его напротив кровати.

— Знакомьтесь. Подполковник Соколов. Специалист по Южной Африке.

— Настоящая фамилия?

— Для вас — настоящая, — ответил незнакомец.

Он сел, положил бумаги на стол и несколько секунд внимательно меня изучал.

— Итак, младший лейтенант, расскажите, почему вы украли деньги.

— Потому что всю жизнь мечтал сидеть в подвале и срать в ведро.

Соколов даже не улыбнулся.

— Плохой ответ.

— Вопрос тоже не очень.

— Через десять дней человек, задающий этот вопрос, не будет знать, что вы участвуете в операции. Он станет считать вас преступником, перебежчиком или советским агентом. Возможно, всеми тремя сразу. И от вашего ответа будет зависеть, продолжат ли с вами разговаривать или выстрелят в затылок. — Соколов наклонился вперёд. — Поэтому спрашиваю ещё раз. Зачем вы украли деньги?

Я посмотрел на Климова. Тот едва заметно кивнул головой.

— Хотел бабла срубить.

— Для чего?

— Чтобы жить хорошо.

— Что именно означает «хорошо»?

— Дом, машина, свой бизнес.

— У вас уже есть кооператив.

Я насторожился.

— Откуда знаете?

— Противник тоже узнает. Продолжайте.

— Кооперативу нужны деньги. Оборудование, транспорт, материалы. На честную прибыль всё это покупать придётся годами.

— Значит, вы украли валюту ради развития советского кооператива? — В его голосе впервые появилась насмешка.

— Звучит глупо. — Немного подумав, и я улыбнулся.

— Очень. Попробуйте ещё раз.

Я помолчал.

— Я не хотел возвращаться к прежней жизни.

— Какой именно?

— К бедности. К ожиданию зарплаты. К очередям. К необходимости годами копить на каждую мелочь. Я жить хотел, хорошо и свободно, ни от кого не зависеть. Чтобы как у всех — жена, дети, и чтобы они ни в чем не нуждались. Спокойствия хотел, а меня кидают под пули, не спросив даже моего мнения. — По мере того как я говорил, я сам начал заводиться, и сейчас буквально выплевывал в лицо этому подполковнику всё, что я думал — Афган ещё ладно, я срочку служил, но эта гребанная Ангола уже перебор. Только всё налаживаться началось, на тебе Серёга погоны мамлея и иди папуасов учи как глотки друг другу резать. Да ещё угрожали мне, мол если откажешься проблемы будут. Вот какого хрена спрашивается⁈ Кроме меня некому что ли⁈ Мало кадровых офицеров? Я блядь вам что, в каждой бочке затычка⁈ Так что деньги я взял в качестве компенсации. Заметь, не украл, а в бою добыл. Трофей, который я у врага забрал. А мне за это расстрельную статью, камеру с парашей и клеймо предателя. За что⁈ Мы с парнями жизнью рисковали, кровью истекали, но сделали то, что другие не могут, добыли ценнейшие разведданные, которые стони, если не тысячи жизней спасли. Тут уже не орден даже, тут как бы не на звезду сработали, а со мной вот так вот⁈ Да пошли они все нахер! И Морозов, и командование, и особисты, и главный советкик и…

— Достаточно. — Остановил меня Соколов — Вот теперь убедительно. У вас были причины украсть деньги. Были планы. Вы обижены на то, что с вами поступили не справедливо, ненавидите своё командование и решили бежать. А главное, вы никого не спасаете. Никаких геологов не существует. Никакой операции «Кварц» нет. Вас предали, обвинили и собирались расстрелять. Кстати, а у тех, кто вас подставил есть конкретные фамилии?

Я посмотрел на особиста. Вспомнил шприц, ремни на кресле, угрозы, фотографии пленных и спокойный голос генерала, сообщившего, что моим друзьям грозит расстрел.

— Меня подставил Климов. Ему нужен был виноватый и он его нашел. Начальству требовался результат, и они решили повесить всё на меня. Сволочь, которому плевать на всех кроме своей карьеры.

Соколов внимательно слушал.

— Почти отлично. — Он поднялся и постучал в дверь. Охранник открыл её почти сразу. — Через полчаса продолжим.

— А сейчас что?

— А сейчас, пока ты будешь гнить в этой камере, я пойду немного вздремну под кондиционером и выпью чего ни будь холодненького. Да и воняет тут у тебя, или от тебя? Не важно короче. Подумай Серёгин, до чего ты дошел. Из героя войны, в предателя Родины. Даже разговаривать с тобой противно.

Он вышел, а я завис от резкой перемены тона Соколова. Это что сейчас было? Игра на публику? Он перед охраной так выделывался, соблюдая конспирацию, или просто проверял мою реакцию?

Климов тоже пошел на выход, но задержался у двери, повернувшись ко мне.

— Неплохо получилось.

— Не обольщайся. Мне даже придумывать почти ничего не пришлось.

— Именно на это мы и рассчитывали.

Дверь снова закрылась. Я лежал на кровати и смотрел на лампу под потолком. Готовить похоже меня уже начали.

Следующие десять дней превратились в непрерывную подготовку. Камера осталась лишь местом, где я спал. Всё остальное время меня учили.

Допросы никуда не исчезли. Наоборот, их стало ещё больше. Следователи менялись по несколько раз за день. Кто из них был настоящий, а кто участвовал в операции понять было невозможно. Одни давили угрозами, другие разговаривали почти по-дружески, третьи откровенно провоцировали, сыпали оскорблениями, издевались… Вот с последними я держался с огромным трудом. Дать в морду кабинетному мудаку, который никогда в жизни не слышал, как свистят над головой пули стало моим почти навязчивым желанием. Но я держался, а допросы продолжались. Следователи путали даты, фамилии, возвращались к уже пройденным вопросам, заставляли десятки раз пересказывать одну и ту же историю. Любая моя заминка разбиралась сразу после ухода очередного следователя. Постепенно легенда переставала быть набором выученных фраз и становилась моей собственной биографией.

Но это была лишь часть подготовки. Со мной снова занимались ориентированием. Только теперь без привычных карт, компаса и приборов. Меня учили определять направление по солнцу, звёздам, ветру, особенностям растительности, запоминать местность после одного прохода, удерживать в памяти десятки ориентиров. Часами заставляли смотреть на фотографии, карты и аэрофотоснимки разных районов юга Анголы и севера Намибии, пока я не начинал узнавать отдельные холмы, изгибы рек, дороги и просеки так же уверенно, как улицы собственного города.

Особое внимание уделяли одному вопросу — как определить координаты места, где меня будут держать, если никаких приборов у меня не окажется. Нужно было научиться вычислять их по косвенным признакам, запоминать расстояния, направление движения, время в пути, количество переправ, особенности рельефа, всё, что потом позволит восстановить маршрут по памяти.

Отдельно разбирали связь. Кодовые фразы, которые даже после перевода на английский или португальский язык не потеряют смысл. Каждое слово могло стать шифровкой, а каждая запятая — условным знаком. Мы часами отрабатывали подобные варианты. Рации у меня, точно не будет, значит, сообщить сведения придётся любым способом, который подвернётся. Через журналистов, если меня покажут иностранной прессе. Через письма, если разрешат переписку. Через представителей Красного Креста. Через случайную фразу, сказанную во время интервью.

Не меньше времени уходило на подготовку к плену. Как вести себя на допросах. Где можно уступить, а где нельзя. Как отвечать так, чтобы тебе верили, но при этом не дать противнику ничего действительно ценного. Как выдерживать многочасовые разговоры, провокации, угрозы и ожидание, не теряя контроля над собой.

И, наконец, буш. Меня снова заставляли вспоминать всё, чему учили ещё в центре подготовки. Как добывать воду, что можно есть, как определить приближение сезона дождей, как избежать встречи с крупными хищниками и ядовитыми змеями, как пережить несколько суток без пищи, как двигаться, не оставляя заметных следов, и как сохранить силы, если придётся идти десятки километров под конвоем. Меня готовили к тому, что я окажусь в плену. И всё задание начнётся именно с этого.

Ночь перед отправкой оказалась самой короткой за всё время подготовки. Меня разбудили уже далеко за полночь. Климов и Соколов вошли в мою камеру и уселись на стулья. Соколов заговорил первым.

— Всё. На этом подготовка заканчивается. Дальше никаких инструкций не будет. Операция начинается завтра утром, мы и так уже сильно затянули.

Он несколько секунд смотрел мне прямо в глаза, словно хотел убедиться, что я действительно понял смысл сказанного.

— Запомни главное. До линии фронта тебя сопровождают люди, которые ничего не знают об операции. Для них ты арестованный по обвинению в измене. Именно поэтому не жди ни разговоров, ни человеческого отношения.

Я молча кивнул.

— На нейтральной полосе тебя поведут показывать тайник с деньгами, — продолжил он. — Это официальная версия. Конвой будет считать, что ты решил сотрудничать со следствием. Когда появится возможность для побега, они попытаются тебя остановить. Не для вида. По-настоящему. Всё должно выглядеть убедительно.

— А если пристрелят?

— Стрелять на нейтралке никто не будет до последнего. Начать там стрельбу, значит обнаружить себя и вызвать ответный огонь со стороны противника, так что будут пытаться остановить другими способами. Наручники снимать тебя научили, а те несколько человек, которым положено знать правду, свою задачу выполнят. Тебе дадут шанс уйти. Дальше ты останешься один.

Климов всё это время молчал. Потом поднялся со стула.

— После побега ты для Советского Союза преступник. Не только для юаровцев. Для всех. Если тебя увидят наши, не посвящённые в операцию, задерживать будут всерьёз.

— Это я уже понял, не повторяйтесь. — Я усмехнулся — Ты талдычишь это каждый день по сто раз, и я уже в это почти верю.

— Повторю в сто первый. — Климов покачал головой. — Ты больше не младший лейтенант ГРУ, не советник и не герой войны. Ты беглый уголовник, предавший Родину. Так тебя будут знать все, кроме нескольких человек. Чем убедительнее в это поверят окружающие, тем больше у тебя шансов выполнить задачу.

Я ничего не ответил, только тяжело вздохнул. Надоел уже, честное слово… Несколько секунд в камере стояла тишина.

— Вопросы есть? — спросил Соколов.

Я подумал и отрицательно покачал головой. Все вопросы закончились ещё десять дней назад.

— Тогда отдыхай, — сказал он. — Подъём в четыре утра.

Климов и Соколов ушли, а я тут же провалился в сон. Устал я сильно, да и после десяти дней постоянной нервотрепки даже предстоящая отправка за линию фронта в Африке, не могла заставить меня отказаться от сна.

Казалось я только закрыл глаза, а дверь камеры открылась вновь, за окном ещё было темно.

— На выход.

Наручники защёлкнулись на запястьях привычным движением. Обыск провели молча, быстро и тщательно. Потом вывели во двор. Под навесом уже урчал двигатель грузовика. Конвой был незнакомым и довольно внушительный. Шесть человек бойцов и офицер. Никто не представился. Никто не сказал ни слова сверх необходимого. Меня посадили в кузов между двумя автоматчиками. Брезент опустили, лязгнул замок, и машина медленно выкатилась за ворота комендатуры. Подготовка закончилась. Теперь начиналась сама операция.

До аэродрома добрались минут за сорок. За всё это время никто не произнёс ни слова. Только двигатель натужно ревел на подъёмах, да иногда лязгало оружие у сидевших напротив бойцов. Машина остановилась прямо у транспортного самолёта. Едва откинули задний борт, меня сразу подняли на ноги.

— Пошёл.

Ан-26 уже готовился к вылету. Винты вращались на малом газу, экипаж заканчивал предполётную проверку. Обычный рабочий рейс, и этот самолет тут не только ради меня. Через открытую рампу я видел, что грузовой отсек уже полностью загружен.

Подниматься по рампе в наручниках оказалось неудобно. Один из конвоиров придержал меня за локоть, скорее, чтобы я не навернулся, чем из сочувствия.

В салоне пассажиров почти не было. Несколько военных сидели вдоль борта, рядом стояли закреплённые ящики с грузом. Меня посадили в самом хвосте, пристегнули ремнём безопасности и разместили по обе стороны двух автоматчиков.

Двигатели взвыли громче. Самолёт покатился по полосе. Через несколько секунд колёса оторвались от бетона. Луанда быстро скрылась в утренней дымке.

Я сидел молча, глядя в небольшой иллюминатор. Внизу медленно проплывали зелёные массивы лесов, извилистые реки, редкие деревни, бесконечная красная земля. Где-то там, далеко впереди, начиналась война, из которой я совсем недавно выбрался едва живым, и в которую теперь возвращался снова.

Летели долго, больше двух часов. Несколько раз самолёт попадал в воздушные ямы, груз тихо поскрипывал в креплениях, а конвоиры лишь крепче упирались ботинками в пол. Никто не пытался заговорить со мной. Похоже, приказ был простым — доставить арестованного и передать следующему конвою.

Вскоре характер местности изменился. Лесов стало меньше. Всё чаще внизу мелькали выжженные участки саванны, извилистые русла рек и следы старых пожаров. Самолёт начал снижаться. Через иллюминатор я увидел знакомую взлётную полосу, изрытую воронками, замаскированные стоянки техники и земляные валы вокруг аэродрома. Куито-Куанавале.

Я удивленно наблюдал за происходящим. Неужели тут стало настолько безопасно? В прошлый раз мы летели до Менонге, так как посадка транспортной авиации в прифронтовом городе была невозможна. Пересаживались на Ми-8 и летели сюда как на боевой выход. С прикрытием, быстрой посадкой, опасаясь артобстрела и ПЗРК. Сейчас же Ан-26 прилетел прямо в Куито-Куанавале. Правда садился он не на разрушенную бетонную полосу, а на грунтовую ВПП.

Самолет жёстко ударился колёсами о землю, подпрыгнул и, ревя двигателями, покатился к дальнему краю аэродрома, поднимая за собой клубы красной пыли. Едва винты начали сбрасывать обороты, дверь открыли.

— Поднимайся.

К самолету уже катился УАЗ без тента с ангольскими номерами. Внутри сидели вооружённые бойцы в полевой форме и… Лебедев. Я спустился по трапу, вдохнул сухой, горячий воздух, пахнущий пылью и гарью, и вдруг поймал себя на странной мысли. Домой я так и не вернулся. Я просто сделал большой круг и снова оказался на войне.