Кровь капала из моего крепко сжатого кулака на дорогой ковёр шикарного кабинета, но боли я не замечал. Я смотрел перед собой, и ничего не видел. Влажная пелена закрывала глаза, делая изображение людей и окружающих меня предметов размытыми. В голове было пусто, слова доносились до меня будто сквозь толстый слой ваты…

— Что с тобой старлей⁈ Всё нормально⁈ Отдай. Тфу, твою мать, да у тебя кровь! Разожми кулак!

В этот кабинет на Хорошёвском шоссе, как в прочем и в Москву, меня привезли под конвоем. Главное разведывательное управление Генштаба ВС СССР знаменитый «Аквариум»…

Кабинет начальника ГРУ внушал уважение к своему хозяину. Тяжелые дубовые панели, массивный стол под зеленым сукном, длинная линейка телефонов правительственной связи и огромная, во всю стену, карта мира с неброскими пометками. Окна были плотно занавешены густыми шторами, отсекающими московскую осень. На карте тоже кстати шторки имелись, но сейчас они были не задернуты.

Новая парадная форма, в которую меня переодели перед тем как сюда завести, сидела на мне безупречно, но под кителем угадывалось то, что не мог скрыть ни один портной: плечи осунулись, а воротничок рубашки казался слишком свободным для шеи, иссушенной ангольским солнцем. Я успел рассмотреть себя в зеркале, перед тем как меня завели в этот кабинет.

За десять дней бега по выжженной саванне и ангольскому бушу, уходя от погони коммандос ЮАР и следопытов УНИТА, я оставил там пятнадцать килограммов веса. Но самым страшным были глаза — провалившиеся, воспаленные. Глаза человека, который слишком долго смотрел в лицо смерти.

За столом сидели трое: начальник ГРУ генерал-полковник Михайлов, министр обороны Язов и хмурый полковник из Управления кадров с тяжелой папкой в руках. Едва я вошел, как Михайлов поднялся, взял со стола открытый бархатный футляр. На темно-красном ложе, тускло отсвечивая в полумраке кабинета, лежали орден Ленина и маленькая пятиконечная звезда из чистого золота.

— Товарищ старший лейтенант, — голос генерала прозвучал негромко, но весомо. — Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 октября 1989 года за образцовое выполнение специального задания командования и проявленные при этом мужество и героизм, вам присвоено звание Героя Советского Союза.

Я не шелохнулся. Старший лейтенант? Герой? Эти слова не вызвали у меня ни каких эмоций. В голове на миг вспыхнул рев угнанной «Дакоты», бьющий по барабанным перепонкам, крики испуганных, но спасенных гражданских специалистов, и сухой, захлебывающийся стук пулемета, которым я отсекал бойцов УНИТА от взлетной полосы. Я помнил, как горел ствол, как вспышки слепили глаза в ночной темноте, и как я остался один на краю дикого буша, имея в магазине последние семь патронов.

Десять дней я петлял и уходил от погони. Десять дней на грани жизни и смерти. Вода кончилась на второй день, и мне приходилось пить даже из луж. Ночь и день слились для меня в нескончаемую череду коротких перебежек, засад, попыток запутать след и редких провалов в сон, когда я просто падал под какой-нибудь куст и отключался на двадцать минут, прижимая автомат к груди.

На четвёртые сутки закончилась еда, на шестые я выбросил почти всё, что не стреляет и не помогает добыть воду. На восьмые та самая царапина от осколка камня воспалилась так, что я перестал чувствовать руку. А утром десятого дня я вышел к передовым позициям ФАПЛА настолько неожиданно, что молодой ангольский солдат, увидев выползающее из высокой травы бородатое грязное чудовище в южноафриканской разгрузке, едва не застрелил меня.

Спас русский мат, наверное, единственный язык на свете, который невозможно перепутать ни с португальским, ни с африкаанс.

Дальше был госпиталь, капельницы, сон почти двое суток. Потом вопросы. Снова вопросы. И опять вопросы.

Меня таскали от особистов к разведчикам, от разведчиков к медикам, затем обратно. Я рассказывал про Джамбу, лагерь, геологов, аэродром, самолёт, УНИТА, южноафриканцев, маршруты, людей, которых видел, оружие, радиостанции, машины. Всё, что помнил. Особенно долго интересовались десятью сутками после побега. Где был. Кого встретил. Кого убил. Почему меня не поймали. Последний вопрос почему-то задавали чаще всего. Как будто я обязан был извиниться за доставленные неудобства.

Потом меня неожиданно отправили в Союз. Не домой. Конечно же, не домой. Сначала Луанда, потом военный борт, Чкаловский, отдельная машина и двое молчаливых сопровождающих, которые даже в туалет ходили вместе со мной. А в Москве… одиночная камера в Лефортово. И вот теперь я стоял здесь.

Министр обороны встал и подошел ко мне. На его суровом лице не было парадной улыбки — только глубокое, солдатское уважение. Язов не прикалывал Золотую Звезду к моему кителю, он дал мне её в руку, в ту самую, из которой сейчас капала кровь. Металл своими острыми краями врезался в ладонь, но я не замечал боли.

— Спасибо за службу, сынок. То, что ты сделал… — Министр на секунду замолчал, подбирая слова, несвойственные официальным докладам. — Это за гранью возможного. Сдаться им в плен, зная, что живым оттуда можно не вернуться, вытащить людей… Настоящий Герой.

— Служу Советскому Союзу, — хрипло, едва узнавая собственный голос, ответил я.

Начальник ГРУ вернулся за стол и взглянул на меня прямым, жестким взглядом человека, который за секунду возвращает из триумфа в суровую реальность.

— Теперь о главном, Сергей, — Михайлов постучал пальцем по тонкой папке с надписью: «Совершенно секретно». — Награда закрытая. Для всех ты остаешься офицером, совершившим тяжкое воинское преступление. Легенда о твоем «предательстве», благодаря которой ты вошел в доверие к УНИТА, не снимается. Западная пресса до сих пор смакует детали твоего «побега к повстанцам». Контрразведка продолжит поддерживать эту версию. Официально геологи совершили побег самостоятельно, захватив самолет, а заодно и тебя обратно привезли.

Кадровик молча протянул мне ручку и бланк расписки.

— Звезду и орден Ленина ты сейчас сдаешь в сейф особого отдела, — ровным тоном продолжил генерал. — На кителе носить не имеешь права. В личном деле — прочерк. Для сослуживцев, друзей и… для семьи ты остаешься под следствием. Сразу предупреждаю. Будет трибунал, будет большой срок, и будет помилование. Ты выйдешь на свободу только месяца через три, не раньше. Документы на реабилитацию будут лежать под сукном, пока ситуация в Анголе окончательно не урегулируется. Возможно — годы. Вопросы есть?

Я посмотрел на Золотую Звезду, которая даже ни разу не побывала на моей груди. Я вспомнил, как ради этой легенды от меня отвернулись друзья, как плакала бабушка, навестившая меня в Лефортово, как мне в лицо говорили страшное слово «предатель». Это была самая тяжелая часть его задания — остаться героем в тайне, будучи преданным анафеме вслух.

Я медленно поднял глаза на Михайлова.

— Три месяца?

— Ориентировочно.

— В Лефортово?

— Да.

— Мне обещали другое. Мне обещали, что после выполнения задания мне вернут моё честное имя, и уволят в запас, чтобы больше никогда про меня не вспомнить.

— Ваше задание ещё не закончилось Серёгин. Вы продолжаете его выполнять. Более того, вы так же зачислены в штат ГРУ, как штатный сотрудник. Вы до сих пор под прикрытием. У вас будет идти выслуга, вам будут присваиваться очередные звания, и в запас вы не уйдёте, пока ситуация с Анголой официально не разрешиться. Вы на службе, старший лейтенант.

Я кивнул. Почему-то именно это оказалось последней каплей. Не десять дней в буше, голод, жажда, погоня, во время которой я несколько раз совершенно серьёзно прощался с жизнью. Даже не воспалившаяся рука, которую в госпитале потом резали и чистили без особой уверенности, что удастся обойтись без серьёзных последствий.

Лефортово. Снова камера, снова железная койка, закрытая дверь. Снова шаги в коридоре и окошко, которое открывается неожиданно в любое время суток. И самое главное — снова полная неизвестность.

Я посмотрел на Золотую Звезду в ладони. Маленький кусок золота. Герой Советского Союза. Надо же. Когда-то, ещё пацаном, я был уверен, что человеку, получившему такую звезду, уже больше ничего от жизни не надо. Его фотографию печатают в газетах, школьники приглашают на встречи, а на парадах он сидит где-нибудь на почётной трибуне. Мне её дали подержать пять минут. Потом заберут. А меня отвезут обратно в тюрьму.

Я неожиданно усмехнулся.

— Что-то смешное? — спросил кадровик.

— Да так.

Я поднял Звезду двумя пальцами.

— Интересная у нас система награждения получилась. Вручили и сразу отобрали.

Кадровик поджал губы. Михайлов ответил спокойно:

— У вас её никто не отбирает.

— А что делают?

— Передают на хранение.

— Мне от этого значительно легче.

Язов нахмурился.

— Старлей, хватит.

Я посмотрел на министра.

— Виноват, товарищ министр обороны.

Сказал правильно, по уставу. Только голос прозвучал совсем не по-уставному. Михайлов положил ладонь на папку.

— Сергей, поймите одну вещь. Операция не закончена в тот момент, когда вы перешли линию фронта. Сейчас вокруг вашего исчезновения создана определённая информационная картина. ЮАР и УНИТА считает вас перебежчиком, которого случайно захватили и вывезли в СССР. Ваш уникальный забег по бушу считают действием групп глубинной разведки кубинских коммандос. Ну не мог один человек такого сотворить, это попросту почти невозможно. Что-то за гранью фантастики. Западные спецслужбы пытаются разобраться, что произошло. Если завтра Советский Союз официально объявит вас Героем, вся легенда рассыплется.

— Мне уже без разницы, что там думает УНИТА.

— А государству не без разницы. Официально советские советники в военных действиях в Анголе не участвуют. Подписаны Нью-Йоркские соглашения об урегулировании конфликта на Юге Африки, и сейчас идёт их реализация. Рассекречивание информации может их сорвать и отбросить усилия наших дипломатов на долгие годы. На кону признание независимости Анголы и Намибии. Вы должны понимать всю сложность политической обстановки.

— Конечно.

Я снова кивнул. Спорить было бессмысленно. Более того, где-то глубоко внутри я понимал, что он прав. Что такое судьба одного человека, в таких масштабах? Там, в Анголе ежедневно льется кровь и погибают сотни людей, а тут я… Да и в их глазах я выгляжу даже, наверное, неблагодарной скотиной. Меня не посадят в тюрьму, меня повысили в звании и даже наградили. Секретный герой… Они полностью уверены в том, что сделали для меня всё, что в их силах, и от этого становилось только хуже. Потому что, если бы передо мной сидели просто сволочи, всё было бы гораздо легче. Можно ненавидеть их, послать куда подальше и считать себя правым. А здесь всё действительно имело смысл. Кроме одной маленькой детали. Жить внутри этого смысла предстояло мне.

— А бабушка?

Михайлов чуть нахмурился.

— Что именно?

— Ей что скажете?

— Пока ничего.

Я посмотрел на него.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Она ко мне в Лефортово приезжала.

— Я знаю. Это мы организовали вам встречу.

— Значит, знаете и то, в каком она состоянии.

— Знаю.

— И всё равно ничего?

Михайлов помолчал.

— Сергей, мы не можем сообщить правду одному человеку. Как только информация выходит за пределы установленного круга, контролировать её становится невозможно.

— Она никому не скажет.

— Все так говорят.

Вот тут меня будто ударили. Я медленно сжал Звезду в ладони.

— Все?

— Я не это имел в виду.

— Нет, почему? Правильно. Для вас она тоже «все».

Язов вмешался:

— Старший лейтенант.

Я повернул голову.

— Я.

— Следите за собой.

— Есть.

Несколько секунд я молчал. Потом спросил:

— Не пускайте её туда больше.

— Почему?

Я ответил не сразу. Перед глазами вдруг совершенно отчётливо появилась бабушка. Маленькая, сгорбленная женщина за толстым стеклом комнаты свиданий. Она старалась держаться и даже улыбаться, а руки лежали перед ней на столе и мелко дрожали. Она спрашивала только одно. Правда ли это? А я не мог ответить. Не имел права. Пришлось смотреть ей в глаза и врать. После этого я несколько ночей почти не спал.

— Не пускайте её больше.

— Сергей…

— Пожалуйста.

Наверное, именно последнее слово что-то изменило. Михайлов медленно кивнул.

— Хорошо. Организуем.

— Спасибо.

Я опустил голову. Кровь капала на ковёр. Кап. Кап. Кап. Язов первым заметил.

— Что с тобой, старлей⁈ Всё нормально⁈ Отдай. Тьфу, твою мать, да у тебя кровь! Разожми кулак!

Я не сразу понял, о чём он. Посмотрел вниз. Правая рука была сжата так сильно, что побелели костяшки. Между пальцами текла кровь. Золотая Звезда. Я совсем забыл, что держу её. Острые грани впились в ладонь.

— Разожми руку!

Я попытался. Не получилось. Пальцы словно заклинило. Полковник кадровик подошёл, взял меня за запястье и второй рукой начал разгибать пальцы.

— Да отпусти ты её!

Звезда выпала. Ударилась о ковёр почти беззвучно. На золоте осталась кровь. Кадровик обеспокоенно разглядывал мою ладонь.

— Врача вызвать?

— Не надо, — сказал я.

— У вас довольно глубокий порез.

— Заживёт.

Я смотрел на Звезду. Язов подошел и поднял её с ковра. Несколько секунд держал в ладони, потом положил на зелёное сукно перед Михайловым.

— Тебе отдохнуть надо, — сказал он.

Я чуть не рассмеялся. Отдохнуть. Хорошее слово.

— В Лефортово отдохну.

Министр поморщился.

— Не ёрничай.

— Виноват.

Михайлов отодвинул папку.

— Слушайте меня внимательно. Эти три месяца нужны не для того, чтобы вас наказать.

— А выглядеть будет именно так.

— Будет. И приговор будет и закрытое заседание военного трибунала.

Я покачал головой. Они действительно собирались сделать всё по-настоящему.

— И сколько мне дадут?

Кадровик ответил:

— Это решит суд.

Я посмотрел на него.

— Вы сейчас серьёзно?

Он отвёл взгляд. Михайлов вздохнул.

— Срок будет значительным. Иначе приговор не будет выглядеть убедительно.

— Расстрел?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Даже требовать не будут?

— Нет.

Я неожиданно почувствовал облегчение и тут же разозлился на себя за это. До чего дошёл. Радуюсь, что собственное государство не станет понарошку требовать меня расстрелять.

— После вступления приговора в силу последует помилование, — продолжил Михайлов. — Не сразу. Должно пройти время. Затем освобождение.

— И всё?

— В смысле?

— Вышел за ворота и пошёл домой?

— Именно.

— Без конвоя?

Язов хмыкнул.

— Если очень соскучишься, можем организовать.

Я впервые за весь разговор почти нормально улыбнулся.

— Спасибо, товарищ министр обороны. Как-нибудь сам.

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась.

— А судимость?

— Будет снята.

— Когда?

Михайлов помолчал. Вот это молчание мне не понравилось.

— Когда позволит обстановка. Я вам всё уже объяснил Серёгин. Как только гриф секретности будет снят, так сразу последует реабилитация и вы сможете носить свою Звезду совершенно официально.

Я уставился на него.

— То есть нескоро, а я выйду из тюрьмы осуждённым за измену Родине?

— Формально — да.

Я отвернулся. Вот теперь награда перестала иметь вообще какое-либо значение. Да чёрт с ней, со Звездой. Я уже давно перестал считать железки на груди мерилом собственной жизни. Но это было другое. Мне предстояло вернуться домой человеком, которого все считали предателем. Ходить по собственному городу. Встречать знакомых. Смотреть им в глаза. Слышать разговоры за спиной. И молчать.

— А мои старые награды?

Кадровик ответил:

— Официально вы будете их лишены приговором трибунала, но их так же передадут нам на хранение. Государственных наград вас не лишают.

— Забавно.

— Что именно?

— Не лишают, но официально лишат.

— Именно так. Более того, кубинским командованием вы тоже награждены, орденом «Антонио Масео». Он тоже будет храниться у нас.

— Ого! Я оказывается очень заслуженный предатель.

Язов тяжело посмотрел на меня, но промолчал.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим.

Михайлов внимательно посмотрел на меня.

— Что «допустим»?

— Сколько это продлится?

— Я уже сказал. Мы не знаем.

— Нет. Я про другое. Когда-нибудь правда станет правдой?

Он понял вопрос. Ответил не сразу.

— Когда-нибудь — да.

— Когда меня уже не будет?

— Не думаю.

— Обнадёживает.

Я поднял с пола ручку, которую выронил кадровик, и протянул ему.

— Где подписывать?

Он раскрыл бумаги. Я поставил подпись. Потом ещё одну. И ещё. Неразглашение. Ознакомление. Обязательство. Каждый лист отрезал ещё один кусок произошедшего от моей настоящей жизни. Наконец полковник собрал документы.

— Всё.

Я посмотрел на Михайлова.

— Теперь обратно?

Он кивнул.

— Обратно.

— В камеру.

— Пока да.

Я поднялся. На столе лежала окровавленная Золотая Звезда. Я задержал на ней взгляд.

— Кровь хоть вытрите, прежде чем в сейф класть.

Язов неожиданно ответил:

— Не вытрут.

Я посмотрел на него. Министр взял Звезду со стола, и как есть положил обратно в футляр.

— Пусть так лежит.

Я ничего не ответил. Повернулся и пошёл к двери. За ней ждали двое сопровождающих. Те самые. Старший сразу посмотрел на мою окровавленную ладонь, но вопросов задавать не стал.

— Закончили? — спросил он.

— Закончили.

— Тогда идёмте.

Через час за моей спиной снова закрылась знакомая дверь. Лязгнул замок. Отодвинулось смотровое окошко, задержалось на несколько секунд и закрылось. Я остался один. Сел на койку, посмотрел на стены. Ничего здесь не изменилось. Тот же стол, та же койка, та же лампочка под металлической сеткой. Только я вернулся другим.

Где-то в сейфе на Хорошёвском шоссе лежала моя Золотая Звезда. Где-то в папках существовал секретный указ, согласно которому я был Героем Советского Союза. А здесь, за этой дверью, сидел государственный преступник, которому скоро предстояло услышать приговор за преступление, которого он не совершал. Я лёг на спину и закрыл глаза. Хотелось только одного. Чтобы эти три месяца прошли быстрее, а потом домой. Пусть предателем, пусть уголовником, пусть люди отворачиваются. Мне уже было всё равно. Главное — домой. На самом деле я знал куда больше Михайлова. Знал, что Советскому Союзу осталось жить меньше года, знал, что документы о секретных операциях ГРУ начнут рассекречивать уже через пару лет, и даже знал, что тех кто воевал в Анголе уже в 1995 году признают ветеранами. Пять лет… Не так уж много, если подумать. В этом времени я молод, мне едва перевалило за двадцать и когда я снова смогу надеть свои ордена и медали на грудь, я тоже буду молод. Вот только эти пять лет мне предстояло жить в статусе изгоя. Хотя… Уже через год всякая шушара в виде диссидентов, невозвращенцев и изменников тоже станет героями. на какое-то время… Они будут давать интервью, взахлеб рассказывая журналистам как боролись с «Совком», будут получать иностранные гранты, будут учить других жить. И вот среди них, я как раз нормально так впишусь. Только вот не свои они мне, и ни когда своими не будут. Пять лет… Пять лет я подожду, по сравнению с тем, что я пережил, это сущие мелочи.